Тот, кто говорит, когда ему нечего сказать по существу – мошенник
Пасхальная колонка к 50-летию фильма «Пятая печать» Золтана Фабри
Бывают фильмы, которые могут рассказать нам о нас самих больше, чем многостраничные философские трактаты. Один из них – «Пятая печать» (1976 г). Экранизация одноимённого романа Ференца Шанты от режиссёра Золтана Фабри. В немного урезанном виде это кино дошло даже до советского зрителя – в сети и сегодня легко найти вариант на 1 ч 45 м 50 с, озвученный Зиновием Гердтом (впрочем, полную версию – 01:48:29 – со вставками переводчика отыскать тоже несложно).
Просто удивительно, насколько у зрителей разнятся трактовки этого фильма. Кто здесь «хороший», а кто «плохой»? Или финал «открытый» и каждый видит лишь то, что в нём уже есть? А что – если в современном мире вопрос «что хотел сказать автор?» имеют право задавать только марьванны в промежутках между поднятием флага, примеркой противогаза и трескотнёй о важном? Я думаю, что нет – любой человек, который слышит, имеет право спросить – что ему, собственно, говорят.
Попробуем разобраться. Подробно восстановим сюжет – предупреждаю: будут спойлеры – и докажем гипотезу, которая звучит так: «любой, кто говорит, что “всё не так однозначно” (про это кино или вообще) – просто болтун, который вольно или невольно тратит наше время, внимание или другие ресурсы».
«Маленькие люди»
1944 год, Будапешт времён Второй мировой (период профашистского режима Салаши). Привычный вечер в небольшом кабачке – хозяин заведения, Бела, посмеиваясь, просит книготорговца Кираи не рассказывать сказки: «Это в наше-то время!». «Не верите?», – чуть ли не обижается тот, – «Ну так вот!». И бросает на стол полуторакилограммовый кусок телятины, завёрнутый в писчую бумагу. Столяр Ковач признаётся, что уже и забыл, какая она на вид. «Ну как, теперь верите?», – торжествует Кираи – за неё он отдал «романскую архитектуру» и Босха в прекрасном издании.
«Ну и что из этого?», – спрашивает его часовщик Дюрица, – «Вы что теперь – никогда не умрёте?». «Что-что?», – книготорговец не понимает. «Я спрашиваю – вы что теперь – не умрёте?». «Когда?», – Кираи уточняет всерьёз, всё-таки говорит с часовщиком. «Ну вообще – когда набьёте желудок». «Вы сегодня снова пустились в философию? Вам что – больше делать нечего?». За дверью война, тайная полиция, соседи по ночам исчезают. Но друзья утешают себя тем, что у них чистые руки и к творящимся вокруг злодеяниям они не причастны. «Маленькие люди» же не в силах ничего изменить?
Томасеус или Дюдя
К ним присоединяется покашливающий фотограф Кесеи. Он на костылях – видимо, инвалид войны. Парень, скажем мягко, не самый приятный – только и делает, что благостно умничает, выдавая пошлость за откровение: «Какое благотворное, большое чувство испытываешь, более того – даже восторг, когда можешь отдать другим сокровище своей души, свои вкусы и взгляды. Если тебе самому открылось нечто совершенное – твой долг сделать это достоянием и других людей». Это он – отвечая на вопрос Ковача о том, связано ли столярное мастерство с искусством.
То ли, чтобы как-то пригасить пыл Кесеи, то ли просто по-привычке – часовщик Дюрица после воздушной тревоги – Красная армия на подступах к Будапешту – задаёт Ковачу вопрос. Что бы тот выбрал – переродиться тираном Томасеусом Тикатикусом или рабом Дюдей? Тиран издевается над людьми, творит злодейства, но сам этого не знает – формально, он действует по закону. Раб жесточайше мучается, но утешает себя тем, что он никому не причиняет зла и совесть его чиста. После замешательства все трое друзей признают, что выбрали бы жизнь тирана – кто же добровольно понесёт крест несчастного раба?
Право сказать «да»
Когда они уже собираются по домам, Кесеи, как обычно, заигрывая сразу со всем миром, мурлычет: «Знаете, я так долго думал о жизни и пришёл к заключению, что у меня есть какое-то ну что ли право сказать “да”». «И что же это значит?», – уточняет Дюрица. «Я Дюдю выбрал!». «Вы готовы стать невольником?», – удивляется Ковач. «Да», – расплывается в самодовольной улыбке Кесеи, – «Готов. Я сразу выбрал его». «Лжёт», – заключает Дюрица. «Почему вы так сказали?». «Потому что вы солгали». У Кесеи истерика: «Возьмите свои слова обратно! Откажитесь от них!». Но ему не верит ни один из четырёх друзей – поэтому, кажется, фотограф на костылях потихоньку успокаивается и все расходятся по домам.
Книготорговец Кираи, правда, идёт не к голодной жене, а к любовнице – но и там его не отпускает вопрос Дюрицы. Под утро, не успев до конца протрезветь от благодарных за телятину ласк и шампанского, он кричит на всю улицу, что каждый бы выбрал здесь стать Томасеусом. Кесеи по дороге домой не унимается: «Я для них – лжец. Боже мой, что же с нами будет? Жалкие заблудшие люди. Где оно – добро, подвижничество, величие?». Дюрица считает шаги. Дома его ждут дюжина детей, чьих родителей бесследно забрали. Жена Дюрицы умерла, с импровизированным «детским домом» ему помогает дочь: чистит картошку, измеряет температуру простуженных, проверяет домашние задания. Ковач всю ночь не может уснуть – мучается, думает вслух, не давая спать и жене. Бела, записывая расходы своего кабака – кому какие взятки надо бы завтра занести – уверяет свою жену, что кто-кто, а он-то точно никак не Дюдя.
Неплохо, но не отлично
Кесеи не унимается и дома – ночью беседует со своим отражением: «Они боятся страдания, а я верю – только оно может спасти их. Только кровь отмоет их от скверны. И – просветлённые, будут стоять они среди избранных. Когда загремит труба страшного суда. Я должен их спасти. Я буду свидетельствовать во имя их спасения. Чтобы в судный день быть среди избранных, в присутствии которых Агнец Иоанна Богослова вскроет Пятую печать». Когда на следующий вечер четверо друзей снова встречаются в кабачке – их арестовывают и доставляют в тайную полицию.
Само собой – их там бьют, унижают и оскорбляют. Этим занимается молодой полицай. Старший коллега во время разбора полётов: «Неплохо. Неплохо, но не отлично». Первую ошибку, по его мнению, ученик допустил, квалифицировав это дело как пустяковое. «Но это действительно пустяк», – защищается молодой, – «Вот, например, вчера убили двух наших – подбросили бомбу в наш комитет. Сегодня два сопляка разбросали листовки. Вот это – не пустяк. А эти четверо посиживают в кабаке – правда, ругают нас почём зря – выпивают по стопке и отправляются домой дрыхнуть. Ровно ничего, кроме болтовни. Разве не пустяк? Это же слизняки, они просто не способны действовать. Я вот их поведу казнить – даже рук связывать не стану». Старший хочет внести коррективы в рассуждения младшего коллеги.
Нехитрое дело – убить человека
— Бомбы, взрывы – вот то, что я называю пустяком. Листовки, покушения – называю пустяком из пустяков. Законный вопрос – почему же так? Отвечаю – все виновные будут схвачены, повешены или расстреляны. И сколько их? Тысяча. Ну, десять тысяч – на худой конец. И все они раньше или позже станут трупами. Следовательно, это – пустяк. Зато все остальные – те, что не взрывают бомб, не расклеивают листовок – вот это не пустяк. И интересно – как с ними быть? С этим сопящим, жующий стадом. Вот они-то и зададут нам работу. Ничего не поделаешь – мы с вами живём в веке, отмеченном наглостью толпы. Никогда ещё толпа не заходила столь далеко в своих притязаниях, как именно в наше время. Жить становится тошно, как подумаешь – что вообразило о себе это быдло. Стачки, саботажи – чёрт знает что.
А вашу эту четвёрку жалких болтунов мы, конечно, не казним. Но, спрашивается, зачем мы их тогда доставили сюда? Я вам отвечу, но раньше скажите мне – вы знаете, что думают о себе и о жизни эти люди?
— Ну так я вам скажу. Они думают: мы – ничтожные людишки. Мы живём тихо, ни во что не вмешиваемся. И пусть себе мчится над нами буря истории – всё равно нам её не остановить. Что же мы можем сделать? Мы зависим от сильных мира сего. Они делают с нами всё, что хотят. Итак – для чего ж мы их привезли сюда? Для того, чтоб подтвердить, что это и в самом деле так. Чтоб Мацак – или как там его – сломал им носы, разбил челюсти, вывернул руки – не знаю, что он ещё умеет. И чтоб вы им объяснили, какие шлюхи их жёны. Они должны усвоить, что у вас есть законное право оскорблять их жён, ломать носы, дробить челюсти и выворачивать руки. За этим вы привезли их сюда. Чтобы они поняли: вы – господин, а они – ничто. И мы их с вами поэтому оставим в живых. Пусть идут домой и пусть рассказывают всем, что с ними произошло.
Но они не должны даже подозревать, почему схватили не кого-нибудь другого, а именно их четверых. Так что не вздумайте при них упомянуть о фотографе. Ни одного слова о нём – пусть остаются в неведении. И пусть там, за воротами, и те, кто виновен, и совершенно безвинные трясутся от страха. Нехитрое дело – убить человека, а вот убить в человеке личность – значительно сложнее. Превратить его в нечто по-видимости живое, а по сути – мёртвое и молчаливое. Наша задача в этом, мой друг. Вы всё поняли?
— Доведите до завершения логику моих построений?
— Следует допустить, что четвёрка ваших подопечных после всего, что с ними здесь произойдёт, будет нас бояться и ненавидеть. Но вы можете сказать, что эти люди будут думать о себе?
— Что они всё-таки выбрались отсюда?
— Бедная у вас фантазия, дорогой мой. А вы не считаете, что они станут уважать себя за то, что замахивались на вас кулаками, когда Мацак бил их в живот, а вы говорили про их жён? Вам это не приходило в голову? Уважающий себя человек способен протестовать. И сопротивляться, и даже бороться. Так неужели же вы хотите выпустить отсюда людей, которые будут бояться, ненавидеть нас и при этом уважать себя? Пока в них хоть теплится чувство человеческого достоинства – мы ничего не достигнем. Так – каков вывод? В чём ваша главная цель? Заставить их презирать самих себя до отвращения.
Это нельзя
Утром друзей приводят в просторное помещение, где на цепях – как на кресте – висит окровавленный человек. Старший – тот, что учил младшего, как правильно превращать заключённых в мясо – говорит, что уверен, что все собравшиеся – прекрасные люди. Что – скорее всего – произошла чудовищная ошибка. И до полного освобождения – пустяк – ударить два раза по щекам опасного террориста, которому в любом случае осталось жить 5-6 часов. Столяр Ковач, со словами «Иисусе, дай мне силы», сжимает руки в кулаки, подходит, замахивается, но с криком «Господи, не могу» падает в обморок. Трактирщик Бела, шипя «мясники» идёт на полицаев с кулаками, Мацак пускает ему четыре пули в живот.
«Кажется, с ними всё ясно – кончайте с остальными!». «Подождите», – часовщик Дюрица делает шаг вперёд. Книготорговец Кираи пытается его остановить: «Господин Дюрица, это нельзя» и хватает того за плечо. Мацак лупит прикладом пистолета его по затылку. Дюрица бьёт распятого и виснет на нём. Мацак его ставит на место. Дюрица с выражением глаз человека, который сейчас умрёт, бьёт во второй раз. Его выпускают. Руки его не слушаются – растопыренно торчат по сторонам. Он кое-как бредёт по улице. Начинается бомбёжка – Дюрица понемногу возвращается в себя и переходит на бег: дома его ждут сироты – возможно, он сможет успеть их спасти.
Пятая печать
Вот так задачка, да? «Пятая печать» и правда может поставить в тупик – как вызвавший замешательство у наших героев вопрос Дюрицы про Томасеуса и Дюдю. Анализировать этот фильм в перспективе личной выгоды действительно бесполезно – ну что тут выбрать, о чём вообще говорить? Если между часовщиком и фотографом выбрать несложно, то как выбрать между часовщиком и его друзьями? Может, и нет такого вопроса вообще – просто игра ума, забуксовавшего в мокром песке сомнений?
Зачем Золтан Фабри назвал свой фильм именно так? И – что это значит: «пятая печать»?
Не очень понятно, сколько не перечитывай. Что-то про конец света. «Хорошие спасутся», видимо. Не помогает даже знание того, что «Откровение Иоанна Богослова», которое ещё называют «Апокалипсисом» – последняя книга Нового Завета в Библии. А мудрейший из мудрейших Чат Джипити вовсе несёт околесицу:
К сожалению, с ответом на по-настоящему сложный вопрос ни «Википедия», ни Чат Джипити помочь не могут. Трактовка Библейских текстов – не их профиль.
Канонический в Православии способ читать эту книгу зафиксировал архиепископ Андрей Кесарийский в своём комментарии «Толкование на Апокалипсис св. Иоанна Богослова» (между 563 и 614 гг.). Откровение Иоанна Богослова никогда не читали как буквальный сценарий конца света – с датами и расшифровками «что будет дальше». В толковании Андрея Кесарийского это книга не столько о будущем, сколько об истории Церкви: как она проходит через насилие, страх и соблазн – открывая правду о человеке.
Когда в Апокалипсисе снимается пятая печать (всего их семь), Иоанн видит под жертвенником души убитых за Слово Божие. Для Андрея Кесарийского это не абстрактные жертвы, не «вообще пострадавшие». Эти мученики – свидетели истины. Они находятся под жертвенником не потому, что их «просто убили», а потому что они принесли себя в жертву Богу. Их правда уже признана, хотя мир этого ещё не увидел.
Чтобы это прочувствовать – нужно иметь внутри себя религиозное измерение. Пространство, в котором в принципе может развернуться нематериальный мир. Если держать это всё во внимании, то вопрос фильма окажется совсем не в том, «Томасеус или Дюдя?», «кто здесь праведник?» или «кто спасся?». А в том, что и во имя чего каждый герой положит на жертвенник. Дюрица бьёт и остаётся жить. Но он не «выбрал жизнь», та уже отдана – детям, которых он спасает. Что выбрали остальные? Оставить всё при себе. Сравните с тем, что говорил Мераб Мамардашвили («Необходимость себя. Введение в философию»):
Под свободой обычно эмпирически понимают «свободу выбора». Считается, что мы свободны тогда, когда можем выбирать; и чем больше выбора, тем больше свободы. Если у человека есть свобода выбора, то свободой называется, во-первых, само наличие выбора, и во-вторых, непредсказуемость того, что именно он выберет. Таков эмпирический смысл термина «свобода».
А философ говорит нечто совсем другое – более правильное. Он говорит: проблема выбора никакого отношения к проблеме свободы не имеет. Свобода это феномен, который имеет место там, где нет никакого выбора. Свободой является нечто, что в себе самом содержит необходимость – вот как введена категория. Нечто, что является необходимостью самого себя, и есть свобода.
Не в выборе здесь дело. Не в разбросе предполагаемых возможностей. Свободным явлением называется такое явление, необходимость которого и есть оно само. Необходимость! Нечто, что делается с необходимостью внутренней достоверности или просто внутренней необходимости, и есть нечто, делаемое свободно.
Христос Воскресе!
Рискну предположить, что примерно таков механизм принятия решения Дюрицы о двух пощёчинах. Выборе, который не совсем (или совсем не) выбор.
Что же в этом фильме может быть «не так однозначно» для того, кто готов заглянуть в себя и предъявить – хотя бы самому себе – собственные основания, признаться – во что он верит? И что для такого человека в этом мире в принципе может быть неоднозначного?
Конечно, придётся на это потратить ресурсы. Мне вот для того, чтобы зафиксировать одну мысль об одном конкретном фильме потребовалось 16 тысяч печатных знаков и целая Страстная неделя. Но будто бы это и не так много, чтобы хоть что-то допонять до конца.
Что же тут ещё добавить сегодня? Только – Христос Воскресе! Значит – ещё живём.
Подробнее об инди-школе: https://www.indie-shkola.ru/