Александра Ахметзянова: «Театр — это панк, а панк жив всегда»
О независимом театре, учителях, мотивации и почему у актёров нет денег – мы поговорили с актрисой, выпускницей Школы-студии МХАТ Александрой Ахметзяновой
Когда мы все поступили в мастерскую Виктора Анатольевича Рыжакова, то очень быстро поняли, что нам как-то очень хорошо друг с другом живётся. На первом курсе один преподаватель рассказывал легенду, которую, кстати, невозможно подтвердить — Станиславский когда-то давно сказал, что 10-я студия — вот это будет театр. Десятая по счёту студия после выпуска будет самая прекрасная, успешная и так далее. Мы хихикали, потому что мы как раз и были десятой студией. Посмотрим, опровергнем мы эту легенду или нет.
После выпуска мы решили на год разойтись, поработать в других театрах. Все по-большому счёту трудоустроились. И, продолжая играть свои спектакли на разных арендованных площадках, поняли, что больше всего хотим развивать собственный театр. Наверное, сейчас и время такое, когда институт государственного театра уже теряет какие-то свои позиции — невозможно искренне сказать всё, что хочется. Сейчас есть тенденция собираться в маленькие независимые объединения и делать то, что тебе по-настоящему важно. Понятно, что есть большие театры, но вот эта потребность в маленьком анклаве существует.
Возможно, мы сектанты
У нас была и остаётся потребность проводить всё время вместе. Возможно, мы сектанты, я об этом периодически думаю, но, по крайней мере, нам хорошо. В «Студии 10» в основном заняты 10 выпускников из нашей мастерской — они полностью ушли из других театров и занимаются только этим.
У нас сейчас расписан план на три премьеры вперед. Посмотрим, как жизнь сложится. Мы совсем еще пупсики. Но, по крайней мере, мы пока ещё друг другу не надоели.
Самая большая сложность в первый год — до того, как у нас появилась база, на которой мы репетируем и показываем спектакли — это банальная аренда площадки. И в целом — поиск площадки, на которой можно показывать свои спектакли, потому что цены в Москве повысились не только на квартиры. Наши старшие товарищи помогали добиваться адекватных условий. Также нам очень помог Константин Аркадьевич Райкин — он предоставил сцену Высшей школы сценических искусств, там мы показываем спектакль «Тиль».
Работать в театре — это прожиточный минимум
Независимый театр особо денег не зарабатывает. В целом театр — это неприбыльное совершенно дело. Ну, есть несколько театров в Москве, где можно действительно что-то заработать, но глобально, если хочется работать в театре, надо заранее понимать, что это прожиточный минимум. И это нормально. Люди идут в театр работать не для того, чтобы грести деньги лопатой и подбирать монетки из-под копыта.
Когда ты чувствуешь, что за твоей спиной куча умных людей, опытных, которые в тебя верят, это, конечно, круто. Но на самом деле у нас есть много друзей, которые предоставляли и предоставляют нам площадки, где мы делаем совместные проекты. Правда, важна не только какая-то физическая поддержка, но и в целом вера: ребята, собирайтесь, делайте театр, это здорово. Игорь Яковлевич Золотовицкий сказал: «Ребята, не расходитесь, будьте вместе, вы — сила».
Самый крутой человек на свете
Я в 2016 году начала активно ходить на спектакли «ИюльАнсамбля», была на всех и высчитывала, в каком году надо будет поступать, чтобы точно учиться у Виктора Анатольевича Рыжакова. В итоге я поступала три года и поступила именно в его мастерскую — наверное, совпадение. Или, точнее, так и надо.
Я не могу сказать, что четыре года учебы в институте были простыми и беспечными, но то, что мастер дал нам всем вектор и удочки — это самое важное. Вот тебе, Петя, удочка, вот река — лови рыбу, всё у тебя для этого есть. Это никогда не было только «учёбой» с оценками и зачётками. Мастер достаточно быстро обозначил — мы с вами коллеги. Так и живём. Я не знаю, что было бы, если бы мы, даже этим составом, все учились у других мастеров — знаю точно, что всё было бы по-другому.
Нести в мир бесконечное хулиганство и раздолбайство
Думаю, что один из самых важных принципов, чего нам хотелось — это не театр, это некое объединение людей, которые занимаются и театром, и музыкой, и совместным времяпрепровождением, и дальше вставьте любой вариант. Потому что так повелось, мы хотим быть универсальными артистами в значении художников, а не в значении актёров, что мы не ставим рамки. Ощущение причастности ко всем процессам, наверное, это самый важный принцип.
Делаем всё вместе, кто во что горазд, кто что умеет. И я думаю, что это, наверное, основная вещь, которая нас отличает. Может быть, устанем и повзрослеем. Потому что всё равно весь этот процесс — это такое продление детства, студенчества. Может быть, даже кем-то считывается как инфантилизм — ребята не хотят работать как взрослые, поэтому они будут нести в мир бесконечное хулиганство и раздолбайство.
У нас всё время встаёт вопрос отцов и детей во всех произведениях, которые мы используем. Но такой «небазаровский» вопрос отцов и детей — скорее вопрос сосуществования разности. Мы пришли к выводу, что взросление — это бесконечный процесс и постоянно надо его рефлексировать и как-то о нём думать.
Мне до сих пор кажется, что у нас всё получается
Как только чувствуется некое эмоциональное напряжение внутри, мы собираемся в большой круг и разговариваем. Иногда раз в месяц, иногда раз в неделю, иногда мы можем полгода не чувствовать этого напряжения. Мне до сих пор кажется, что у нас всё получается, всё, что происходит, ощущается как одна большая моя мечта.
У меня скучная история — я изначально из семьи, которая кожей прилипла к театру. Бабушка с дедушкой — режиссёр и актриса, мама с папой — музыканты, но и они всю мою жизнь проработали в театре. Изначально я хотела стать скрипачкой — как мама. Потом подумала, какая я буду крутая и гениальная — буду учиться одновременно в ГИТИСе и в консерватории, буду актрисой и музыкантом.
С седьмого класса я занимаюсь только театром. Какой-то такой точки кипения, типа я проснулась и подумала: «да, это моё», — не было, потому что я всю жизнь в этом росла. Я даже больше скажу, у меня не было даже никогда сомнения, что я буду работать в театре.
Мама очень разбирается в театре, она меня водила и знакомила с кем получится или с кем не получится. Мы вместе готовились к поступлению в Киношколу ещё в 2014 году, когда мне было 12 лет. Читали с ней Станиславского вдвоём. «Этику» и «Тренинг и Муштру». Мама помогала мне учить стихи, прозу, писать сочинения.
Все вокруг мне помогают
У меня вообще в целом ощущение, что все вокруг мне помогают. Ну, правда, без шуток. Будто бы все на свете на моей стороне. Эгоизм ли это? Это уже другой вопрос.
Но есть большой страх за эту жизнь, которая очень быстро протекает, не успеть сделать что-то реально крутое и важное. Все мы немножечко или множечко нарциссы, и, конечно, шатает от ощущения того, что ты полное дерьмо, ни на что не способный — до того, что ты гений, и всё у тебя круто. Если пересмотреть весь путь, который ты прошёл — может быть, ты не дотягиваешь внутренне до желаемого уровня, но тот факт, что я не скопытилась уже к этому моменту пути — это уже прикольно.
Я сейчас пытаюсь себя научить не думать о том, что я ещё ничего не сделала. Потому что, когда начинаешь так думать, то все твои последующие дела будто нивелируются.
Да незачем ходить в театр
Можно не ходить в театр, можно не смотреть кино, можно не читать книжки... А можно ходить в независимые театры, чтобы их поддерживать. Это как с независимым кино — ты смотришь для того, чтобы найти ещё один путь поиска ответов на свои вопросы.
К нам надо ходить, потому что мы весёлые, прикольные и классные. Есть пространство «Внутри» — один из главных сейчас примеров в Москве. Независимый подвал, рвёт все чарты. То, что происходит внутри пространства «Внутри» — это круто.
Вообще, мне кажется, что надо отказаться от сравнивания, особенно с точки зрения зрителя. Вот если я себя, например, позиционирую как зритель, глупо сравнивать большой театр с независимым, потому что это два разных жанра, два разных способа. Даже не два, в каждом из них миллион подпунктов.
Интуитивно мы понахватывали у всех. По чуть-чуть пощипали всех, кого любим, ценим и уважаем. Собственно говоря, как и уже давно в искусстве — как говорил Пётр Фоменко «в театре было всё, вас не было».
Театр не мёртв, театр — это панк, а панк жив всегда
Блин, а что такое призвание? Есть дурацкая притча про то, что помер мужик, пришёл к Богу и говорит: «Я так и не разобрался, в чём было моё призвание. Почему я был послан на землю? Потому что занимался благотворительностью? Для того, чтобы я женился? Может быть, для того, чтобы я воспитал прекрасного сына? Бог ему говорит: “Помнишь, ты в 1984 году сидел в кафе и ел борщ? Женщина за соседним столиком тебя попросила соль ей передать? Вот это и было твоё призвание». Так что хрен бы знал, что у меня там призвание — не призвание. Я вообще не мыслю такими категориями. Я делаю то, что я сейчас хочу — это да.
Я не живу иллюзией, что делаю мир лучше. Чтобы делать мир лучше — надо работать с детьми, убирать на улице мусор, пингвинов переворачивать, когда они на вертолёты засматриваются. Думаю, что я делаю свой мир лучше вокруг себя. Мой мир мне нравится. И театр, кстати, не мёртв, театр — это панк, а панк жив всегда!
Тг-канал студии десять: https://t.me/ryzh24/
Подробнее об инди-школе: https://www.indie-shkola.ru/