РАЗРЕШИ СЕБЕ ЛОЩАДЬ
Виолетта Окель (Москва). Номинация Любить! 1 сезон. Приз в спецноминации "Женская история мужскими глазами"
Здравствуйте, меня зовут Виолетта. Я дизайнер, декоратор, счастливая мама двух взрослых детей, дочь и по совместительству хозяйка небольшой стаи усатых-полосаты-хвостатых любимчиков. Это сейчас, а сначала было… Даже не знаю, как это назвать. Пусть будет просто НАЧАЛОМ. Но для того, чтобы рассказать свою историю, и чтобы читателю было понятно, нужно вернуться на 10 лет назад. Скажу сразу, что у некоторых членов моей большой семьи есть своя интерпретация первого визита в то место, о котором пойдет речь. (Все события реальны, просто каждый из нас, возможно, немного путается в хронологии). Я расскажу свою версию. Я так помню. И это моя правда.
Итак, солнечный денек, моей дочери Полине 6 лет. Мы едем в наш местный конный клуб, потому что ребенок хочет покататься на пони. Просто покататься, ничего больше. Моей малышке выдают шлем, проводят инструктаж и на открытый плац выводят рыжую пони по имени Даша. Польку водружают на понячью спину и — «У пони длииииинная челка, из свееееетлого шёлка…» — Даша неспешно пошагала по плацу. Лицо моей дочери засветилось радостью и восторгом. Круг, другой, третий…
Я немного заскучала от монотонности, в то время как мой ребенок с каждым кругом добавлял в свечении триста ватт не меньше. Но ради этого и поскучать можно — ребенок счастлив, что еще нужно матери? И тут вдруг неподалеку от плаца на дороге просигналила машина. В полсекунды Даша из скучающего толстобокого пони превратилась в Мустанга Всея Прерий, отвесила жуткого козла моей крошке (как называется этот гадский конский трюк я узнала много позже) и понеслась по плацу. Полинка вылетела из седла, грохнулась на землю и почему-то не выпустила из рук уздечку, поэтому Даша на бешеной скорости волокла ее еще какое-то время.
Я почти с места перескочила ограду плаца, в ужасе понеслась к ним. Но тренер была на плацу, поэтому оказалась рядом немного раньше моего. И когда я трясущаяся подбежала к ним, моя малышка снова была на лошади, а тренер переспрашивала ее — ничего ли не болит, не передумала ли она и хвалила за то, что она не испугалась, не выпустила уздечки и остановила лошадку. Я была в панике, но посмотрев на дочь решила, что раз она в порядке, то и я подожду.
Потом скажу ей, как я испугалась и что этот визит на конюшню был ошибкой, и больше этого не повторится. И что лошадей я не люблю, почти уже ненавижу за то, что обидели мою деточку и куплю ей много сладкого, чтобы забыть эту горечь и больше не вспоминать. Но при этом я отметила, что держится она железно — ни слезинки, ни крика, ни девчачьих охов и ахов. В принципе, за 6 лет жизни с ней я уже поняла, что у нас получилась девочка «торнадо-командир-лидер-мисс упорство-стойкость-властность».
При этом она абсолютно безоблачный улыбчивый позитивчик. Позитивнее и не придумать — сплошная улыбашка и солнышко. Ни разу в детстве она не просыпалась с плохим настроением, со всеми находила общий язык, со всеми пыталась дружить, болтушка и моя рыжая радость. Все это я ей сейчас скажу, думала я: что горжусь ею, своей храброй малышкой. Пока я готовила свою речь, время катания вышло, и ребенок повел пони в конюшню. Потом она пришла, села в машину, и глаза ее наполнились слезами, они просто полились по щекам. Она не плакала, просто слезы капали и все, никаких всхлипываний, просто сырость (плакать, кстати, у нее до сих пор получается очень плохо, я ее все время уговариваю, что плакать необходимо время от времени, и практически выдавливаю из нее рыдания, прижимая к своей необъятной мамской груди). Она начала вытряхивать из штанишек грунт — песок и щепу (тогда я и узнала из чего состоит то, чем наполняют плац в клубах среднего уровня). Она говорила мне: «Мамуля, мне было так больно, я так испугалась!» Меня просто разрывало от жалости и ярости. Вот тогда я возненавидела всех лошадей мира. Точка.
Но не тут-то было. Точкой это событие не оказалось даже для меня. Скорее многоточием. А уж для Полины оно стало началом большой любви. Огромной. Как от земли до солнца туда и обратно миллион раз. Любви к лошадям, к конному спорту — конкуру. Как-то незаметно мы стали бывать на конюшне, кататься на лошадках. Не просто кататься — стали заниматься в детской группе. Заниматься — это не просто сел-покатался-слез-пошел домой довольный. Кроме навыков и умений всадника, их учили ухаживать за лошадьми, чистить лошадь и амуницию, учили правильно седлать и разбирать лошадь после занятий. Даже выполнять несложные ветеринарные процедуры. Это труд, требующий не только физической силы, но и большой любви и преданности делу. И если не любить по-настоящему, этого не превозмочь.
А любовь ее было уже не убить и не скрыть. Я пребывала в шоке от того, что моя крошка, которая даже высморкаться не могла без брезгливости и вытереть, простите, свою личную попу, чистила лошадь, убирала навоз и могла легко и с умилением вытащить соплю из лошадиного носа. Тьфу! Сказать, что я не ожидала от нее этого — ничего не сказать. Обычно она заходила на конюшню, замирала на мгновение, глубоко вдыхала конюшенный воздух и выдыхала с возгласом наслаждения. Тьфу еще сто раз! Но я слишком люблю своих, чтобы ломать этот ее кайф, поэтому подчинилась данности и наступила на горло своей песне.
Я твердо знала, что эта блажь, она в конце концов пройдет, что ж зазря ломать копья и рушить хорошие отношения. Я просто села на берегу реки нашей жизни и начала ждать, когда по реке поплывет труп врага (читай лошадки), как учил дедушка Конфуций. Ах, если бы я знала тогда, что по реке поплывет мой труп, вернее, труп моих заблуждений! Скольких бы ошибок мне можно было избежать.
Несколько лет продолжалась эта лошадиная любовь, но начало конца Полькиного конюшенного романа даже и не думало маячить на горизонте. Я исправно возила ее на тренировки сначала в близлежащий клуб, а потом в клуб немного подальше. И вот уже наше с мужем терпение начало нервно топтаться на месте, постукивая ножкой и поглядывать на нас со значением, типа, вы вообще родители или тряпки две, сколько можно, пора заканчивать этот балаган! Ведь шло время и на смену шагу и рыси пришел галоп. А следом начал показывать макушку Его Величество Конкур — преодоление препятствий, проще говоря, прыжки. Сколько раз я умирала, когда начинались эти дикие скачки? Да каждый раз!
Ну и немаловажный факт — занятия стоили весомых денег, а их у нас, мягко говоря, было, куда их потратить. В общем, в начале третьего класса мы стукнули кулаком по столу и сообщили Полине, что всё. Сказали, выдохнули. Но сказать легче всего, дальше надо было что-то делать, чтобы выбить из головы и конкур, и конюшню, и всех лошадей вместе взятых. А для этого нужно было занять дочь по полной программе. И началась у меня веселая жизнь. Я стала жить в машине за рулем. Вместе со мной жила дочь. Мы садились в машину в 8 утра и к вечеру, часов в 8—9, шли ночевать домой. В машине мы ели, пили, учили уроки, спали, переодевались. Потому что у Полины была художественная школа, театральная школа, английская школа, немного танцев.
Все это добро было по два раза в неделю каждое, и иногда на один день приходилось по две школы. Про обычную школу я промолчу — она была как положено каждый день. Жизнь моя напоминала песню, где припевом были слова: «А все бегут-бегут-бегут-бегут-бегут…». Дни недели я научилась определять по занятиям в различных школах, и то не точно, а с вероятностью 50%. То есть, если у нас сегодня английский, то сегодня либо понедельник, либо четверг и так далее. А еще домашние заботы, добыча и приготовление корма для всех остальных членов семьи. Работу я оставила, ей места в моей жизни не нашлось. Да и к тому времени с деньгами все стало более-менее ровно, у мужа стал налаживаться бизнес. Всего хватало. Кроме времени.
Полькиной энергии тем временем хватало на все. Но проблема была в том, что нигде, ни на одном из занятий ее глаза не горели так как на конюшне. В «художке» она пыталась рисовать одних лошадей, за что регулярно получала нагоняи. А приходя домой возмущенно вещала на всю округу: «Почему какая-то тётка учит меня, как и что рисовать!? Я хочу лошадь, а не гжель эту её!». Разве что в театральной школе она была собой. Но к концу второго года и там она поникла и заскучала. Я это видела, мне становилась стыдно, но я добросовестно гнала эти мысли за компанию со стыдом, жёсткими пинками гнала. Пройдет-пройдет-пройдет, это я так себя уговаривала. И нас хватило на два года.
Нас, говорю я, потому что Поля просто ждала, когда я подниму лапки в которых будет белый флаг. И я подняла. И там был именно белый. И она вернулась на конюшню. И было ей счастье. Но теперь я уже точно знала: мы испытали все способы отъема лошади от ребенка. И по крайней мере родительская совесть у меня чиста. И мне снова достались переживания — Поля стала выступать на соревнованиях. А это самое жуткое для меня зрелище. Очень долго я не могла даже видеть этого. Когда объявляли ее выход на боевое поле, я кенгуровыми прыжками неслась за здание конюшни и ждала, когда зрители начнут аплодировать. Это значит, всадник и лошадь успешно завершили выступление. Мне повезло, что от природы я светловолосая, потому что однажды мой мастер-парикмахер сообщила мне, что у меня половина волос уже седые. Их просто не видно, я же еще и осветляюсь. Да-да, я блонда, и мне повезло.
Вместе с прыжками пришли падения. И это мой ночной кошмар, липкий страх всей моей жизни. А еще пришли конные покупки, и это был кошмар для нашего бюджета. Почему всё, просто всё до самой распоследней мелочи стоит таких бешеных денег!? А нам нужна была одежда для выступлений — редингот, поло, бриджи, ботинки, краги. Одежда для тренировок тоже нужна. Полька хотела еще и стремена, и хлыстик свой, хотя бы что-то из амуниции, что не принадлежит клубу. Наш кошелек всякий раз тихо плакал, когда вставал вопрос покупки всего этого дорогого и, как мне тогда казалось, ненужного барахла. Пришел тот день, когда моя маленькая дочь объявила родне, что подарков на день рождения ей не надо, она возьмёт деньгами. И не надо долго гадать, что было куплено на те подарочные деньги. Любви к лошадям это не добавляло.
Я все так же, как и много лет назад, не любила всей этой конской возни, терпела ее ради дочери. Лошади для меня стояли примерно на уровне игуаны или лягушки — непонятные существа. Огромные, много какающие, совершенно не эмоциональные и бесполезные. Вот собака, например, умеет хвостом вилять, улыбаться, радоваться, грустить да много чего. По ней видно сразу. А лошадиных эмоций я тогда не понимала и не хотела понимать. Лошадь для меня была лишь предметом для растрат, беспокойства и страхов. А еще постепенно я узнавала, что лошади имеют обыкновение болеть, их надо ковать, пилить зубы, брить, делать прививки, и каждое вышенаписанное слово стоит денег, соизмеримых с зарплатой почтальона, например.
В нашей конюшне кроме клубных лошадей, на которых занимались дети, стояли частные лошадки — предмет черной зависти наших детей. Среди частников были и их ровесники. Родители купили им лошадей. Они занимались на своих личных лошадях, на своей персональной амуниции. Которую опять же купили им родители. Это делило конюшенный мирок на две касты. И частники были элитой. А наши — так, к подошве прилипли. Примерно так плохо говорили и думали дети-частники. А я плохо думала про их родителей, что они полные и конченные придурки, которым некуда девать деньги, пуля в голове у них от рождения. В общем, всячески не понимала и мысленно называла их разными не очень хорошими словами.
Простите меня, незнакомые люди, это я не со зла, а от непонимания и глупости! Тогда я железно знала: уж я-то никогда не вляпаюсь в это. Потому что, во-первых, это нереальная ответственность. И будучи от природы человеком болезненно ответственным, я понимала, что я перестану спать и в конце концов поклею ласты на почве недосыпа и переживаний. И во-вторых — как бы мы хорошо не жили тогда, но таких денег у нас не было. Таким образом, у меня была двойная защита от этой дорогущей глупости — коновладения.
Жизнь моя стала если не спокойнее, то размереннее. Я все так же возила дочь на занятия и в школу, но времени стало значительно больше. Полька была уже достаточно взрослая, некоторыми делами могла заниматься без меня. И я стала подумывать о себе. Решила пойти учиться, исполнить свою мечту. Поступила в МГСУ, на факультет повышения квалификации, стала учиться по специальности ландшафтного дизайнера. Мотиваций было хоть отбавляй. Я давно об этом мечтала, страсть к декораторству, дизайну интерьера, ландшафта и, вообще, всего была у меня всегда. Я всегда что-то перекрашивала, переставляла. И потом у моего мужа, Ярослава, строительная фирма, я ландшафтник — твикс-твикс, сладкая парочка. А еще мы стали воплощать в жизнь наш важный семейный проект — купили землю, решили строить дом. А уж на своей земле я сама должна навести порядок. Конная жизнь дочери потекла, наконец-то параллельно нашей. Все были заняты своими делами.
Правда, все чаще Полина стала говорить о своей лошади. Иногда очень настойчиво, даже назойливо. Я была враждебно-непреклонна и жестко пресекала эти поползновения на корню. А по отцу она один раз попала точно. Не знаю, как угораздило Славу так открыться ее ударам по разуму и чем она затуманила этот самый разум. Но во время одной из ее атак, он ляпнул, что если все у Полины будет хорошо, то к 14 годам купит ей лошадь. Чем был заменен мозг в его организме в момент дачи этого обещания? Для меня это до сих пор тайна. На том и порешили. Дочь успокоилась. До 14 лет была еще уйма времени. Авось, само как-нибудь рассосется.
А в апреле 2013 у Полины случилось горе. При пожаре на конюшне сгорело все учебное поголовье лошадей. На неё свалилось самое первое настоящее взрослое горе в жизни. Горькое, навзрыд, неутолимое. И я в первый раз в жизни не смогла ничем помочь. Я поняла, что могу только рыдать, обнявшись, и все. Сказать, что это было ужасно, горько, больно, валидольно — ничего не сказать. Я, когда мне сообщили об этом, просто не поверила. Ехала по делам. Развернула машину и поехала в клуб. Все было так, как мне сказали — на месте конюшни обгоревшие стены. На въезде я увидела работника конюшни. Потом, позже, мне скажут, что он до последнего выводил обезумевших от ужаса лошадей из горевшей конюшни. Его материли и удерживали пожарные, которые уже не пытались заходить в огненный ад. А он спасал лошадей. Я подъехала, вышла из машины, мы встретились взглядами. Я спросила: «Правда?», — он кивнул. Я спросила: «А Басфор?». Он снова кивнул. Я зарыдала. На Басфоре занималась Полина. Что делать? Как ей сказать? Позвонила мужу. Мы не придумали ничего лучшего, как вырубить интернет дома и, может быть, увезти ее куда-нибудь, чтобы прошло немного времени. А потом… на случай «потом» мыслей не было вообще никаких.
Я встретила ее из школы и по ее виду поняла, что она все знает. Слишком громкое событие. Мы поехали на пепелище, отвезли цветы, морковь. Дети писали на обогревших стенах слова, от которых хотелось выть на небеса. Потом несколько раз еще ездили, покупали еду волонтерам, которые работали на разборе завалов. И каждый раз хотелось ущипнуть себя и проснуться. Потом были недели слез. Она рисовала лошадей и плакала. Я в очередной раз в жизни кляла себя за тот солнечный день, ту первую поездку на конюшню, ту толстую пони Дашу, всех лошадей на свете, все конюшни, весь этот чертов конный спорт. Для чего моей дочери такое!?
Мы вскоре вернулись, руководство клуба очень быстро восстановило занятия на другой базе, а потом вернулись на прежнее место. А через полгода после пожара в клуб привезли новую лошадь, мерина по кличке Аншлаг. На нем стала заниматься Полька. Аншлаг этот, или Шура, как его стали называть на конюшне, оказался вредноватой, норовистой лошадью. Сказать по правде, его привезли для иппотерапии, катать особенных деток. Для этой цели он вообще-то тоже не очень подходил. На этих вакансиях в клубах работают спокойные лошадки, чаще всего возрастные. Ему же было всего семь лет — молодой конь. Зачем нужно было на нем еще и прыгать — не знаю. Но директор клуба поставила Аншлага в детскую группу. И пошла у моей Полины веселая жизнь. Она летала с этого гадского мерина, бывало, по три раза за тренировку! Я этого не видела, так как привозила ее в КСК и мчала по своим делам. Знала только по рассказам. И, скажу честно, Аншлага этого я недолюбливала всем сердцем. А потом раз — и падения закончились. Всадник и лошадь притёрлись. Стали съезженной парой. А за это время незаметно родилась любовь. Полинина любовь к этому гнедому ушастому коню. Все, кто видел впервые этого персонажа, обращали внимание на уши. Уж чем-чем, а ушами природа его наградила сполна. Я даже думаю, что кому-то ушей не досталось вовсе, а Шуре отвалилась двойная доза.
В декабре обстоятельства вынудили нас искать другой клуб. Руководство клуба затягивало со строительством крытого манежа, а заниматься на снегу зимой — так себе удовольствие. Мы пошли искать приют и возможность тренировок. И нашли его в 60 км от дома, в КСК Ивановское. Да, далековато, но я была готова ездить туда два-три раза в неделю, ибо там был рай. Когда я попала туда в первый раз, я всеми силами старалась не ходить с открытым ртом и выпученными от удивления глазами. По сравнению с нашим клубом это было место обетованное. Для лошадей в первую очередь. Отапливаемая, хорошо вентилируемая конюшня, светлые просторные денники, теплая мойка, солярий, электрическая шагалка, бескрайние поля, куча левад, крытый манеж и открытые плацы с еврогрунтом. И такой персонал — закачаешься!
Там я поняла, что да, на конюшне пахнет, но только лошадьми, а не навозом. Для людей тоже все условия — раздевалки, душевые, буфет с такой вкусной домашней едой — ум отъесть можно. Везде тепло, чисто. И все здороваются с тобой и улыбаются. Все, начиная от директора и заканчивая конюхами. Чертовски приятно было почувствовать себя человеком. Потом случилось чудо, и нас взял к себе замечательный тренер, самый человечный человек из всех знакомых мне в конном мире, Василий Иванович Лопатин. На тот момент он был главным тренером и действующим спортсменом клуба. У него не было времени на девочку со стороны, которая еще и будет заниматься на прокатной клубной лошади. Он занимался с частниками. Но нам повезло — он согласился, и Поля стала заниматься в раю. Про Василия Ивановича и его жену Еву я могу говорить много. Но не буду. Они все знают, я им говорила и говорю это всякий раз, когда предоставляется возможность. Я безмерно благодарна им за свою дочь, ее достижения, мою радость. Они открыли мне столько новых комнат в моем сознании — не обойти за много лет. И продолжают открывать. А самое главное — это человеческое и человечное отношение. Спасибо. Спасибо вам.
Сцена прощания с Аншлагом заслуживает отдельного описания. Полька накупила кучу лошадиных вкусняшек — сахара, сушек, моркови, и мы поехали на конюшню. Она висела на шее Аншлага, разговаривала и рыдала, прощаясь с ним. А он шастал мордой по карманам и рукам в поисках следующей вкусноты. У меня в очередной раз разрывалось сердце. Но я хотя бы понимала неизбежность ухода из этого места. А Поля была уверена, что Аншлаг ни с кем не сработается и его продадут. И тогда она больше не увидится с ним. Одни расстройства в моей жизни от лошадей! Я давно к этому привыкла, но, черт возьми, это душераздирательство меня так достало!
Уходя, Полина пожелала ему хороших, заботливых ручек, если его продадут. Самых лучших ручек на свете.
Мы начали заниматься в Ивановском и постепенно градус накала лошадиных страстей сошел на нет. К хорошему привыкаешь быстро. Кроме того, теперь мне пришлось наблюдать за тренировками, ведь уезжать уже было некуда, КСК находился далеко от города. И тут постепенно меня начало осенять — насколько тяжело работает мой ребенок на каждой тренировке. Это труд, пот и слёзы, труд, пот и слёзы. А она это делает уже столько лет! И как же легковесно было в моем понимании «катание на лошадках», почти как бездельное порхание бабочки. Бывало, после прыжковой тренировки она просто падала в машину и мгновенно засыпала. А когда через 45 минут, подъезжая к дому, я будила её, она просила сделать круг-другой, чтобы еще поспать. Для меня это было открытие. И открытия мои только начинались.
Через два месяца Полине позвонили девочки из старого КСК и сообщили, что Аншлага продают. Она рыдала, снова ездила прощаться. Аншлаг уехал. Как я ее не отговаривала, но дочь узнала, куда его отвезли. Оказалось, что он стоит в небольшой конюшенке, недалеко от нашего дома. На тот момент мы уже переехали в свой дом. Переехали и параллельно доделывали чистовую отделку. Жили фактически на стройке. Поля позвонила туда и вкратце рассказала, что очень любит Аншлага и готова приезжать работать на коня бесплатно, только бы иметь возможность общения с ним. На том конце ей ответили, что конь теперь частный, в ней не нуждаются, и чтобы она больше не звонила. Сказали это отвратительно грубо.
А еще через месяц ей написал кто-то из знакомых. У Аншлага все плохо — он сбросил с себя девочку и наступил на нее, сломав ногу. Теперь его снова продают. В этот момент мы как раз ехали домой из Ивановского мимо места, где находилась эта конюшня. По ее глазам я поняла, что если я сейчас ее туда не отвезу, она все равно туда поедет без меня. Так что лучше уж со мной. Снова эти чёртовы конские страсти! На конюшне нам были очень не рады, и это мягко сказано. Но к Аншлагу пустили. Полька вошла в денник. Там стоял конь. Грязный, зашуганный, со свежими шрамами на морде и груди. В деннике было очень грязно, похоже его не отбивали несколько дней. Поля подняла руки, хотела обнять его как обычно, а конь начал биться в истерике. Что такое истерика у животного, весящего килограмм семьсот, в деннике три на три метра лучше не видеть. Если учесть, что там находится твой ребенок — лучше бы и не знать. Конь был в жутком состоянии, забит, озлоблен. А еще он был очень толстым, просто жирным, под передними ногами в подмышках висели жировые мешки. Его раскормили до отвратительного состояния. Знаете, зачем? Затем, чтобы было побольше веса. На бойне, когда сдают животных на мясо, платят за килограмм живого веса. Нам этого вслух никто не сказал, но все было понятно без слов.
Перед написанием этого рассказа я дала себе слово, что ни об одном человеке не напишу плохо, даже если он того трижды заслуживает. Только хорошо о хороших людях буду писать. А негодяев жизнь настигнет, обязательно. Так что, опуская подробности, Полине разрешили ездить к коню. И делать с ним все, что она считает нужным. Недели три, не больше, а потом его увезут, сказали ей. Но при этом предупредили, что конь неадекватен, бросается на людей, свечит. И это тот конь, который три месяца назад прыгал под моей дочерью конкура, обнимался и шарил по карманам в поисках сушек и сахара!? Детская иппотерапийная лошадка?! Мне казалось, что я попала в параллельную реальность, настолько сильно было отклонение от нормальной жизни.
Полина стала ездить к Аншлагу. Каждый день. Это были мои два месяца, когда лошадиные морды я видела в разы чаще лиц людей. Мы фактически переезжали с одной конюшни на другую. Особенно запомнился мне первый раз.
Это был рафинированный ужас для меня, чистейший эфир ужаса, ужас холодного отжима.
Поля повела коня на улицу, хотя бы погонять его на корде. Лошади необходимо движение. Каждый день. Гулять, бегать. А для спортивных лошадей и прыгать регулярно. Это как дышать и жевать сено и овес. Иначе конь дуреет. Полька взяла Аншлага, не без труда надела на него уздечку, потому что на каждое поднятие руки у него был нервный скачок. Это обычное дело — когда лошадь бьют, она шарахается от каждого резкого движения. В тот раз они пробыли на улице недолго. «Спортивная детская лошадка» стала исполнять дьявола, как только ее попытались прогнать на корде. Не сделав и полукруга, он вдруг бросился на Полину, пытаясь ударить ее копытом в голову. И так несколько раз. Результат был один и тот же — конь шел в атаку. Полина очень испугалась. Очень. Я видела, как тряслись ее руки. А что делала я? Я умерла, раз пять за эти пять минут. Кричала. Выкурила штук пять сигарет и не могла разогнуть ноги в коленях, потому что они у меня тряслись, как будто я стояла на мощной виброплите. Так, на полусогнутых с сигаретой в трясущихся руках я тащилась за своей девочкой, которая вела в поводу чистейшую агрессию.
И в очередной раз мне несказанно повезло — судьба мне послала Настю. Настя, Настя, Настя Дворцевая. Мой Ангел. Мой укротитель диких лошадей. Моя надежда. Без вас я бы умерла в один из дней на этой проклятой конюшне от горя, потому что одичалая лошадь убила бы мою дочь. Запретить Полине делать это было не моих силах. Я понимала, что сама делала бы то же самое для любимого существа — испытала бы все способы для спасения. Любой ценой. И поровну на последствия. А это моя дочь, в ней много от меня. Значит все она делает правильно. Я должна стоять рядом и просто быть. Настя приезжала к нам каждый день, наш конский ангел, давала Полине силы верить в спасение этой одуревшей от человеческой жестокости лошади. И все время давала свою амуницию — уздечку и седло, вальтрапы и недоуздки для реабилитации лошадиного инвалида, за которую взялась моя тринадцатилетняя дочь.
А я? Я — болталась рядом, перевозила свою лошадиную Мать Терезу с конюшни на конюшню. Смотрела и миллион раз умирала от страха. Что еще мне оставалось?! Варила кофе, заваривала чай. Я и Настя по вечерам подгоняли две машины к заснеженному к плацу, освещали пространство фарами и на этом пространстве начинались дикие танцы лошади и человека. Лошади, которая перестала верить человеку. И человека, который очень любил эту лошадь. Ведь вся агрессия, которую мы видели была лишь страхом. Но мы, кажется, успели. Через две недели конь очнулся. Как будто проснулся от ужаса последних месяцев. Начал узнавать, нюхать, тыкаться мордой. Это не был тот прежний Шура, но уже и не был конем с отъехавшей кукушкой, которого мы нашли две недели назад. Полина под присмотром Насти села на него верхом.
И снова мне страшно — курю, дрожу и плачу вдалеке, потихоньку выпуская пар эмоций. Чтобы Полина не видела. Я же не могла показать ей свою неуверенность. И еще меня не отпускало щемящее чувство жалости, от которого становилось физически больно где-то в районе солнечного сплетения. Я впервые в жизни стала жалеть это большое существо, которое одним ударом может лишить жизни жалкое человеческое тельце и которого это человеческое тельце превратило в тварь дрожащую. А от жалости до сами-знаете-чего один шаг. Я это понимала, даже уже начинала чувствовать это сами-знаете-что, но мое сознание упорно выталкивало это из меня. Любовь к лошадям не входила в мои планы, это инородное явления для моего организма
В один из зимних вечеров, когда мы возвращались домой в темноте, Поля сказала: «Мама, мы должны купить Аншлага. Я готова пожертвовать спортом, если он будет моим». Я знала, что она так скажет. Ждала этого. И не спала уже две недели в ожидании этих слов. Я не могла отказать ей и Аншлагу. И я не могла повесить лошадь на шею мужа. К тому времени у нас в финансовом плане произошло мало приятного. Мы все так же достраивали дом. Снимали квартиру для сына в Москве, оплачивали учебу обоих детей. Ну и кредиты. А тут и кризис подъехал и технично умножил валютные кредиты ровно на два: вчера ты был должен, к примеру, три-четыре миллиона, а сегодня уже шесть-восемь. И давай-давай, цигель-цигель, никто не собирается тебя жалеть. Наоборот, все только активизировались. Поэтому я знала, что скажет мне муж, если я только заикнусь о лошади.
Я мучилась. Нечеловеческими муками. Понимала, что могу рассчитывать только на себя. Понимала, что буду не понята ни одним членом своей семьи, ну, кроме Полины, само собой. И это было так страшно. В последние годы муж-папа нас расслабил — любил и баловал безмерно. И я забыла, что такое активно шевелить лапками. Да, у меня были заказчики. Совсем немного. Я их и не искала, меня передавали из рук в руки друзья и знакомые. Заработками это назвать было нельзя. Так, работа в свое удовольствие. А перспектива бросить лошадь и дочь или оповестить мужа об еще одном тяжком крестяре, который придется ему тащить, страшила одинаково. И однажды я поняла: «Давай-давай, Вета, бери попу в горсть, иначе будешь жалеть об этом».
Я подсчитала сколько мне нужно заработать, чтобы забрать этого коня к себе и осчастливить дочь и его. Коня нам продадут недорого, я это понимала. Но дальнейшее его содержание будет капать каждый месяц внушительной суммой. Очень внушительной и очень регулярно. Значит, мне надо начинать работать и не останавливаться, не останавливаться. У меня был незавершенный проект, оплата за который покрывала стоимость коня. Я сообщила об этом мужу. Он бушевал. Обозвал меня и Полю всеми словами, которые знал. А я терпела, знала, что он имеет на это право. Я лезу в омут, которого не знаю. Ну и ладно, если не утону, то все будет вах-вах как хорошо. А я собиралась не утонуть. И вот, я позвала Василия Ивановича посмотреть на нашего коня. Но мне было это и не важно уже. Он был уже мой, этот забитый и убитый конь. И как не вспомнить Полькино прощание с ним. Она так сильно его любила, что нажелала ему самых лучших ручек в мире — своих и моих. Вот судьба…
В конце марта я купила Аншлага. Я. Купила. Лошадь. Я выполнила Славино обещание. Полине скоро 14 лет, и у нее есть своя лошадь. Я, которая семь лет своей жизни положила сначала на борьбу с конным спортом, а потом на вялотекущее раздражение от самого факта существования этого явления в моей жизни. Я, которая била себя в грудь и клялась, что никогда в жизни у меня не будет лошади. Никогда. Никогда не говори «Никогда», Вета. Об этом знал только Слава и Полина. Ни сыну, ни родителям я не сказала. Голова моя и так была готова взорваться каждый миг, а причитания, вздохи и осуждение не добавили бы ей здоровья. Я решила, что потом как-нибудь скажу. Потом.
Мы привезли его в Ивановское. По совету Василия Ивановича, коноводом Шуре мы попросили стать Татьяну Задонскую. Это еще одно моё небывалое везение — наша Танюша. Именно в ее руках Шура станет тем, кем он сейчас является. Благодаря ее заботам и трудам отъехавшая кукушка окончательно приедет на место постоянной дислокации. Не знаю, какой была Аншлаговая мама, но Таня точно стала ему мамой. Заботливой и любящей. И нет той мерки, которой можно измерить мою благодарность ей за это. Но об этом чуть позже.
А сейчас о моем неведении. Знаете, недаром умные люди говорят, что счастье в неведении. Да, я сейчас понимаю, что если бы я тогда знала, что я привезла в клуб недолошадь, мне бы жилось много сложнее от самого осознания этого факта. По сравнению с холеными лошадками клуба и частников Аншлаг был жалким «Золушком». Я влезла со свиным рылом в калашный ряд, но я этого не понимала и не чувствовала дискомфорта, и в этом было мое счастье. Только иногда ловила на себе удивленные взгляды. Первый взгляд и вздох сочувствия мы словили от Татьяны. Аншлаг приехал, выгрузился из коневоза. Поля радостно притопывала ножкой, ее распирала гордость. А Таня сказала со вздохом что-то типа: «Деревенский парень». И повела его в конюшню. Там она спросила: «Давайте хоть гриву и хвост пострижем?». Я махнула рукой: «Конечно». Я тоже была счастлива как дурочка. И это ощущение счастья не отпускало меня с самого момента покупки. Но я пока его не осознавала, оно было на втором плане. Потому что на первом был денежный счетчик, который запустился в мозгах с того момента, когда первое копыто Шуры ступило на Ивановскую землю.
В манеж конь выходил на полусогнутых. Полина потом мне скажет, что никогда не видела, чтобы лошадь так передвигалась. В мойку мы его запихивали всем миром. Уж очень подозрительным казался Шуре белый (!) кафель на стенах и шланг с теплой (!) водой. Чтобы окончательно не деморализовать беднягу, в солярий Таня решила его не заводить. Напоследок показали ему как пить из автопоилки в деннике и все, оставили в покое. Так прошел наш первый день. Потом было много всего печального и радостного. Оказалось, что Аншлаг очень боится мужчин. А мужчин с лопатами, палками и мётлами в руках он боится до истерики. Мы это поняли, когда однажды в проходке появился рабочий конюшни, который отбивает денники. В руках его была лопата. Аншлаг стоял на развязках. Таня потом рассказала, что Шура резко присел на попу, вырвал развязки, порвал недоуздок и помчался по походке диким карьером. Понимаете, почему? Все просто — били его, мужик бил, лопатой или палкой. Так он порвал три недоуздка. А наша волшебная Таня раздавала сахар работникам-мужчинам и просила подходить к деннику, в котором стоял Шура и угощать его сахаром. Чтобы конь понимал, что дядьки не все злые, даже которые и с лопатами в руках. Обнаружились у Аншлага и болезни — дерьможизнь дала о себе знать. Но у нас была Таня. И еще Руслан, врач из клиники Новый Век. Он лечил передние ноги Шурику. Спасибо ему огромное. Наш скакун стал скакать. И скачет до сих пор, не жалуется. И коваль у нас замечательный — Алексей. Так как он подобрал подковы — и куёт Аншлага до сих пор никто не смог. Месяца через два Шура похудел, начал обмускуливаться. И на боках и попе появились яблоки — верный признак того, что лошадь довольна жизнью. Сейчас он нереальный красавчик. Мой любимчик. Моя гордость и радость. Мой лошадиный ребенок. Моя нежность. Моя. Лошадь. Вот это фортель судьбы, да?
А жизнь моя, тем временем, превратилась в скоростной экспресс. Аншлага надо было одевать. В прямом смысле этого слова. Нам он достался с веревочкой на шее. Бесприданник одним словом. Оказывается, лошади так много надо. И мое сознание снова бьётся об стену — попона флисовая, попона денниковая, попона антимоскитная, попона зимняя прогулочная, попона сушильная, седло, вальтрапы, недоуздки, хлыстики, стремена, шпоры, уздечка. И почему, «ПИИИИИП», все это так дорого?! Почему седло может стоить как аренда трёшки в пределах бульварного кольца в Москве?! Что такое эта куча попон? И почему каждая стоит как чугунный мост? И почему их больше, чем у меня пальто? А вальтрап?! Тряпки кусок, правда, стеганный, и почему он стоит дороже моего визита в салон (кстати, очень недешевый салон, скажу я вам). А кондиционер для гривы и хвоста не хотите за цену моего дорогого маникюра? И постой лошади выливается в нормальную такую зарплату, нормального такого мужика. А соревнования! Это же кошмар! Двухдневные выездные старты — это МРОТ умножить на два. Вот примерно такая солянка из мыслей крутилась в моей голове.
И, самое главное — ОТКУДА у меня на все это барахло деньги!? ОТТУДА, как сказал Семен Семеныч Горбунков. Я стала себя предлагать, стала стараться заработать. У меня появился очень хороший заказчик. Появился благодаря Славе, он меня посоветовал, спасибо. А дальше сама-сама. У меня появились заказы на интерьер, на ландшафт и декор. И самая большая проблема обозначилась сама собой — почему в сутках 24 часа? Маловато, блин. Я поняла, что вот она — работа в свое удовольствие. Не скажу, что я покупаю какие-то выдающиеся дорогие бренды, Аншлаг обходится середнячками. Но у него все есть. И самое главное — он у нас есть. Это не передать, не рассказать, не объяснить. Я не утонула. И у меня теперь есть крылья. Коко Шанель, кажется, сказала: «Если у тебя нет крыльев, не мешай им расти». Окончательно я поняла то, что начала испытывать удовольствие от такой жизни, когда мы с Полинкой поехали покупать ей одежду для выступлений. Вот уж там я прошлась по дорогим брендам основательно! Душа развернулась и, эх! Свернулась. И она у меня такая красивая в белых бриджах и рединготе, в сапогах и новом шлеме!
Но как же это страшно — вступить однажды на путь, по которому никогда не ходил. Вступить в полной темноте и незнании. Двигаться наощупь, всякий раз боясь, что вот сейчас ухнешь вниз головой.
Я иду по этому пути уже третий год. И мои обязательства не убили во мне творчество. Наоборот, подстегнули меня двигаться. Главное разрешить себе это. Я разрешила. И еще одно — я разрешила себе купить вторую (!!!) лошадь. Да, вот так. Но теперь мы его выбирали, а не он нас. Дорогую, перспективную лошадь. Полина выросла из Аншлага. Ей тоже нужно двигаться вперед. И теперь у нас есть Фёдор. Фёдор он, конечно, для друзей. В родословной у него написано громкое Флэш-Бек. Он молод, красив. И мы на него надеемся. Василий Иванович воспитывает его. Молодая лошадь — это очень ответственно. А ушастый Шура прыгает с маленькой девочкой Дианой. Ей всего 11 лет, но она крутая малышка. И Аншлаг ее уважает и любит. И Диана тоже любит его. Нет, я не продала его. Он по-прежнему мой. Дианины родители взяли его в аренду до конца лета. Живет он в нашем клубе, занимается под руководством нашего тренера. Да, я дала объявление о его продаже, но это должны быть лучшие руки. Не знаю, найду ли я такие. Скорее всего, нет. В таком случае мой Шура уходит на пенсию и дальше будет жить в режиме «просыпаюсь-ем-сплю». Ну и пусть его возраст далек от пенсионного, это в любом случае лучше, чем попасть абы-куда, где его снова могут начать обижать. Уж чего, а лимит страданий у Шуры выбран полностью.
А еще я разрешила себе наконец собственную мастерскую. Неделю назад подписала договор. Поля, узнав про это, спросила, сколько стоит месяц аренды, я ответила. Она хихикнула: «Хах, как постой еще одной лошадки». Да-да, многое в своей жизни я стала измерять лошадиной меркой. И да, мне до сих пор иногда приходится выбирать между расходами на себя и, например, на поковать лошадь. Да, за эти годы я могла бы поменять машину, доделать ремонт и многое что могла бы купить. Но, нет, возможно, и не смогла бы. Если бы не было того пинка к взлёту, чтобы могло так расшевелить меня?
А Полина? Моя упорная девочка, мой стойкий оловянный солдатик, мой любимый конник. Она — всему начало. Она сделала так, что я попала в этот мир. И пропала. Своей любовью сделала. И я счастлива. Я нежно люблю их, своих парней-лошадей. Я знаю теперь, что лошади — это болезнь. Никогда бы не поверила, если бы мне рассказали это про меня.
Еще хочу сказать, что нет в мире более мощной вакцины человечности, чем животные. Любые — лошади, собаки, кошки, хомячки. Они делают нас людьми.
И уж совсем философское: родители, не придумывайте ребенку судьбу. Разрешите ему делать то, что делает его счастливым, просто помогайте.
Это я о тех бездарных двух годах жизни, когда мы пытались ампутировать у Полины любовь к лошадям.
Когда я только начинала вариться в этом супчике, частенько Полина просила меня помалкивать на людях. Не комментировать вслух выступления и тренировки, цены на амуницию и постой. Потому что по незнанию я говорила чушь. Ей было за меня неловко. Она дома мне объясняла, что к чему. Но не так давно я услышала от нее невероятное: «Мамуль, а с тобой стало интересно разговаривать, ты понимаешь». Ура.
------------------------------
ДМИТРИЙ МАРЬЯНОВ об истории-победительнице "Разреши себе лошадь" и проекте РАЗРЕШИ СЕБЕ: https://rutube.ru/video/591838e40592b114ae464bdfc28682ca/?r=wd