Новая неделя - новая глава Панк-парадокса!
Автор: Г.Граффин.
Переводчик: Д.Чернявский.
— Я видела, как ты на них пялился, — сказала она краешком рта.
— А? — ответил я, изображая невинность и вспоминая, как отец всегда предупреждал меня держаться подальше от девушек, которые неправильно употребляют прошедшее время глаголов.
— На мои сиськи! Не притворяйся, я тебя спалила! Но всё нормально, — сказала она, прижавшись ко мне у входа в клуб. Это был Whisky a Go Go, Dead Boys только что отыграли.
Все мы, панки, собирались двинуться в Oki-Dog, когда Джилл — невысокая, крепкая, милая панк-девчонка с Восточного побережья — перехватила меня на парковке. Её осветлённые волосы были
коротко подстрижены, но не торчали иглами. В дополнение к рваным синим джинсам с ремнём и чёрным кедам на ней была белая майка-алкоголичка и кружевной лифчик. И да, я заглядывал ровно настолько глубоко, насколько позволял вырез.
Внутри клуба было адски жарко, а снаружи — градусов тридцать, асфальт Сансет-бульвара раскалялся. Влажный воздух покрывал её тело потом, и ткань майки становилась ещё более прозрачной. V-образный вырез уходил набок, обнажая тонкую, сбившуюся чашку, которая уже не удерживала содержимое, и один сосок
упрямо выглядывал из-под резинки.
— Ну, может, мы вместо Oki-Dog пойдём куда-нибудь ещё, просто потусить», — сказал я.
И тут, как назло — или как повезло, — мимо прошёл Лаки, знаменитый барабанщик и мой знакомый из Circle Jerks.
— Почему бы вам не заскочить ко мне? Я тут за углом живу. Пошли за мной.
Вот это да, подумал я. Как круто. Я действительно хотел получше узнать эту новую девушку. Мы шли следом за Лаки и его подругой, перекидываясь словами, пока они бодро шагали впереди.
— Ты откуда? — спросил я.
— Из Сан-Диего, — сказала она. — Мы переехали сюда с мамой, раньше жили в Миссури, на Востоке.
— Круто. Я тоже переехал с мамой — из Висконсина.
К тому моменту, как мы добрались до квартиры Лаки, было
ясно: мы с ней на одной волне. Нас не тянуло ни нажраться, ни крушить всё вокруг — в тот вечер мы были по-настоящему заинтересованы друг в друге. Говорить особо уже не хотелось.
Когда мы зашли в маленькую квартиру, Лаки уже развлекал
свою девушку в спальне. В гостиной стоял диван-кровать, уже разложенный и готовый к делу, так что мы с Джилл не стали терять времени. Всё произошло быстро, яростно и небрежно — как это обычно бывает у подростков. Она улыбнулась мне, когда всё закончилось, и мне показалось, что я сделал её счастливой.
И вот, когда мы натягивали обратно только что сброшенную
одежду, из спальни вышла наполовину одетая подруга Лаки и сказала:
— Ну что, теперь поменяемся?
От слов человека на пару лет старше у меня ёкнуло сердце. Несмотря на то, что она была сексуальной и с голой грудью, меня мгновенно прошибло мыслью о том, как на это отреагирует Джилл. Мы переглянулись и поняли: нам хочется не этого, а поговорить, узнать друг друга получше.
— Нет, мне пора. Отчим дал машину только до полуночи, — сказала она.
— Да, спасибо, но мне тоже надо возвращаться, меня ждут в Oki-Dog, — соврал я.
На самом деле я просто хотел провести с Джилл ещё немного
времени. Иногда, когда всё “грязное” происходит сразу, это снимает массу странного напряжения в процессе знакомства.
Когда мы вышли из квартиры, Джилл сказала:
— Я подвезу тебя до Oki’s, но давай сначала просто покатаемся.
В итоге мы проговорили где-то час. Оказалось, что Джилл выросла во вполне типичной семье со Среднего Запада, а её отец был
связан с бейсбольной франшизой MLB в Канзас-Сити. Это было
важно для меня, потому что в панк-сцене почти не находилось людей, с которыми мне было бы комфортно признаться в своей любви к спорту и рассказать о том, как я играл в детской бейсбольной лиге в Висконсине. На самом деле Джилл поняла обо мне очень многое уже из того, что мы оба оставили на Среднем Западе друзей детства и очень по ним скучали. Мы скучали по дворовым играм, по бесконечным катаниям на велосипедах по району. Нас сблизил общий опыт переезда на Западное побережье и чувство, что мы здесь во многом чужие. Мне казалось, что я встретил человека, который действительно способен меня понять, — и наоборот. Мы вполне могли бы стать близкими надолго, любовниками и друзьями, но этому не суждено было случиться.
После множества ночных телефонных разговоров и нескольких её приездов ко мне, в дом моей мамы, отношения пошли под
откос. Можно было бы подумать, что дело в том, что я всего лишь
семнадцатилетний панк без машины и без условий, в которых ей
было бы комфортно. И действительно, единственным местом, где
мы могли остаться наедине, была «Адская дыра» — репетиционная
база Bad Religion в мамином гараже. Мы ночевали там на поролоновом матрасе, который днём служил звукоизоляцией для барабанной установки.
Однажды ночью, после секса прямо на полу гаража, я стал уговаривать Джилл остаться:
— Тебе же не хочется ехать обратно в Сан-Диего, правда? Останься со мной. Утром поедим хлопьев.
— Нет, — сказала она, — мне нужно вернуть эту машину в Сан-Диего.
Я был почти уверен, что ей хочется остаться, но видел, что она
дала обещание родителям. И это меня тоже притягивало. Это было
полной противоположностью поведению многих моих панк-знакомых, которые изо всех сил старались разрушать доверие, игнорировать правила и сеять хаос в личных отношениях. Такой панк мне был не близок — более того, для меня это вообще не было панком. В моей жизни уже хватало межличностного хаоса. В мире социального беспорядка мне хотелось человеческого спокойствия.
Но автострада 405 звала, и ей нужно было мчаться по этой
ленте асфальта, пока не стало слишком поздно и у неё не отобрали
машину. А если бы это случилось — где тогда оказались бы мы и
наши отношения?
— Ладно, но ты так устало выглядишь. Ты точно сможешь доехать?— сказал я. Мне отчаянно хотелось её утешить, дать почувствовать, что ей не нужно быть нигде в мире, кроме как здесь, рядом со
мной. Я так сильно желал, чтобы у меня было что-то более привлекательное, более соблазнительное, что удержало бы её на эту ночь.
Но у меня не было ничего.
Она была девушкой из обеспеченной семьи, с хорошей машиной и красивой одеждой. Она привыкла к комфорту. А я чувствовал
себя значительно ниже её. Наверное, ей было неловко уже от того,
что она проделала такой путь, чтобы увидеть меня, а я «ухаживал»
за ней свиданием в убогом гараже, возясь с плотским желанием на
вонючем пенопластовом матрасе, который днём служил совсем другим целям для моей группы. Скорее всего, Джилл чувствовала себя
крайне неуютно, но не могла этого сказать вслух. Возможно, она хотела сказать: «Ты мне правда нравишься, и у нас много общего. Но это всё как-то… противно». И я ничем не мог изменить это ощущение.
Мне нечего было ей предложить — ни материального уюта, ни
условий для серьёзных отношений. Во многом я был настоящим
уличным панком. У меня была убогая спальня, где я никогда не менял простыни; пыльный, тёмный и захламлённый гараж за домом; ни машины, ни работы, ни дохода. Единственное, что у меня было —это группа и записанные песни. Но Джилл не была фанаткой. Она нравилась мне из-за этого, и я не хотел, чтобы кто-то любил меня только из-за моего «статуса».
После очередных уговоров остаться она наконец сказала:
— У меня нет выбора. Мне нужно ехать. Но со мной всё будет в порядке.
— Позвони, когда доберёшься, хорошо? — сказал я.
Но звонка не было. Ни той ночью, ни на следующий день. Я был
уверен, что всё испортил. Это чувство остаётся с молодым мужчиной надолго — беспомощность от того, что ты не можешь сложить все куски в нечто цельное, способное стать долгими отношениями. Мне пришлось признать: то, что я переживал, было полным и безоговорочным провалом.
У меня не хватало ни зрелости, ни жизненной инфраструктуры, чтобы предложить себя другому человеку. Материальные
вещи действительно были необходимы для тех отношений, которых я хотел. Я не мог дать партнёру элементарного — машины, приличного места, где можно остаться, хоть какого-то подобия домашнего уюта, без которого отношения просто не выживают. Мне было всего семнадцать, но я уже прожил достаточно, чтобы понять: если в жизни человека нет спокойствия и предсказуемости дома, в его благополучии образуется зияющая дыра. Какие шансы у отношений, если у них нет центра, где они могли бы расти?
И что ещё хуже — я жил в ста сорока милях от Джилл. Я даже не
мог быть рядом, когда был ей нужен.
Через два дня мне позвонил какой-то парень по имени Дерек,
которого я не знал.
— Грег, я друг Джилл. Она попала в аварию на 405-й трассе
поздно ночью, после того как уехала от тебя. Скорая отвезла её в
ближайшую больницу — здесь, в Мишн-Вьехо, и она до сих пор там.
— Мишн-Вьехо? — переспросил я. — То есть она почти доехала
домой, прежде чем разбилась?
— Да, — сказал Дерек. — Она, кажется, уже пересекла границу
округа Сан-Диего, возле Сан-Онофре, но её повезли сюда, в MV.
У Джилл был перелом шеи — она уснула за рулём. Мне стало
страшно. Она парализована? Будут ли у неё долгосрочные последствия? А потом до меня дошло ещё кое-что: Мишн-Вьехо был слишком далеко. Для меня это было целое путешествие, тем более что за рулём я был совершенно неопытен — водительские права я получил всего несколько месяцев назад. Я не мог взять мамину машину, единственную в нашей семье, чтобы поехать к ней. Более того, я вообще ни разу не ездил по фривею, кроме как на экзамене.
Я был слишком молод и слишком неопытен, чтобы понимать,
что делать. Но всем сердцем я знал: я хочу быть у её постели. И всё
же не существовало никакого способа совершить этот самый простой, самый человеческий жест — быть рядом, поддержать, помочь этим только начинавшимся отношениям. Я мог бы попросить маму отвезти меня, но гордость встала стеной. Какой унизительный сигнал это был бы для девушки, которую ты пытаешься впечатлить: что тебя возит мама.
Позже в тот же день, когда состояние Джилл стабилизировали,
она смогла поговорить со мной из больничной палаты. Дерек позвонил снова, и я спросил:
— Можешь дать ей трубку?
Голос Джилл был слабым, но совершенно ясным.
— Грег? Почему ты даже не приехал ко мне в больницу?
Мне стало стыдно и безысходно.
— Маме нужна была машина весь день, чтобы ездить на работу. У меня нет транспорта.
Наверное, именно в этот момент она поняла: если этим отношениям суждено продолжиться, всю работу придётся делать ей. Я совершенно не представлял, как могу встретить её хотя бы на полпути. Если бы она лежала в больнице поближе, я поехал бы общественным транспортом — на грозном Rapid Transit District, автобусной системе Лос-Анджелеса (которую в школе называли «лузер-круизером»). Даже если бы пришлось три часа трястись в автобусе в пробках, я был готов. Она того стоила.
Но общественный транспорт в Южной Калифорнии был
устроен из рук вон плохо, особенно если нужно было пересекать
границы округов, как в этом случае. Мишн-Вьехо находился глубоко за «оранжевой занавеской», в округе Ориндж. Между округами в Южной Калифорнии не существовало никакой связной транспортной системы. Я отказался от этой затеи — и тем самым уничтожил все свои шансы с Джилл.
Мне не хватило воображения, не хватило зрелости в личных
отношениях и не хватило уверенности в себе, чтобы быть парнем.
Джилл позвонила мне примерно через неделю и сказала, что
всё обойдётся и она восстановится без последствий. Перелом оказался незначительным — всего лишь трещина в одном из позвонков.
Но были и плохие новости. Она и Дерек собирались стать парой. Это был её способ сказать, что я сделал недостаточно, чтобы произвести на неё впечатление, и что моё поведение во время её пребывания в больнице выглядело так, будто мне на неё наплевать. Странно, как бездействие часто воспринимается как прямая противоположность истинных чувств. Каждая кость в моём теле рвалась к отношениям с Джилл, но у меня просто не было возможности воплотить это в поступках. Расстояние — так хорошо знакомое каждому, кто живёт в
расползшейся географической матрице Южной Калифорнии, — требует машины и места, где её можно поставить по прибытии. У меня не было ни того, ни другого, а значит, я не мог даже надеяться на отношения с кем-то за пределами своего почтового индекса.
Джилл продолжила:
— К тому же у Дерека есть машина, и мы живём недалеко друг от друга.
— Ну что ж, повезло Дереку, — ответил я. — Он в курсе, что это
его самые привлекательные качества?
Она ничего не сказала, и мы попрощались.
Я был разбит. У меня были все данные идеального партнёра
для Джилл: похожие среднезападные ценности, любовь к спорту и,
главное, любовь к панк-музыке. Но при всей нашей совместимости
мне не хватало одного ключевого элемента — материальной базы
жизни. Я всё ещё был ребёнком, живущим под крышей мамы и полностью зависящим от её тяжёлого труда ради хоть какой-то стабильности. Я был подростком, разрывающимся между двумя укладами жизни, лишь один из которых находился в Южной Калифорнии. Другой оставался в Висконсине. Там были мои друзья и мой отец, который летом давал мне дополнительную стабильность и материальную опору. Моя жизнь была сложной — и это никогда не исчезало.
Пока я не стал бы более независимым, мне было суждено оставаться холостяком. Девушки могли быть только временными, как бы сильно я ни хотел большего.
С того момента я стал смотреть на отношения предельно практично. Я был убеждён, что они возможны лишь тогда, когда базовые повседневные ритуалы и жизненные потребности обоих партнёров обеспечены финансовой и утилитарной стабильностью и предсказуемостью. Иначе говоря, в личной жизни не может быть анархии, если только ты не хочешь жить с бесконечной чередой жён или партнёров. Я этого не хотел. С того времени у меня почти не осталось уверенности в себе как в бойфренде. Мне нужен был человек настолько устойчивый и зрелый, чтобы он мог влюбиться в меня просто за мои человеческие качества. Иначе говоря, мне нужен был кто-то достаточно зрелый, чтобы суметь полюбить меня за мою незрелость. Как я позже понял, это несбыточная мечта многих профессиональных
артистов.
►Главы опубликованные ранее: vk.com/topic-54079626_55980483
►Bad Religion Post's: vk.cc/ayyN0G
►Interesting Punk Литература: vk.cc/7B6RiT