ГЛУБОКИЕ ИСТОКИ BAD RELIGION.

Так называется пятая глава автобиографии их вокалиста, которую специально для Interesting Punk переводит Денис Чернявский!

Религия была чуждой темой в «Университете Граффина». Не для мамы, но для меня, моего брата и отца — ни о Библии, ни о библейских историях почти никогда не вспоминали.
Мама выросла в церковной традиции сельской Америки — в центральной Индиане. У неё была строгая, но любящая мать, а её отец — мой прадед, Э. М. Зерр — был уважаемым проповедником в Церкви Христа. Эта конгрегационная деноминация, распространённая по всей сельской Америке, особенно в небольших городках Среднего Запада, сыграла важную роль в жизни нашей семьи. В те времена Соединённые Штаты ещё представляли собой мозаичный узор из небольших сообществ, и мои предки с юга Иллинойса и Индианы были преданными прихожанами Церкви Христа.
Прадед был библеистом-литералистом: он написал шеститомный комментарий к Библии, который до сих пор используется в этой церкви. В Псалме 68:4 сказано: «Пойте Богу, воспевайте имя Его…», но ничего не сказано об использовании музыкальных инструментов. Поэтому, несмотря на любовь к пению, в Церкви Христа строго запрещались любые инструменты. Богослужения сопровождались исключительно хоровым пением, а исполнение гимнов было доведено до совершенства. Ирония в том, что артисты, определившие звучание ритм-энд-блюза конца 60-х и 70-х годов — основа маминой коллекции пластинок — почти все отмечали, что на их стиль повлияла именно церковная музыка юга США. Как и мама, они выросли в атмосфере церковных хоров, где гимны отличались вдумчивыми, трогающими за душу текстами, нередко с глубоким философским подтекстом.
Но воспитание в духе строгой веры имело и обратный эффект. Уже взрослой, мама потеряла всякое уважение к церкви своего деда. Несмотря на то что он был известным и уважаемым проповедником, ездившим по всей стране с шестинедельными библейскими курсами, и был для неё заботливым дедушкой, сама церковная община оказалась холодной, безжалостной и негибкой. Пока ты строго соблюдал правила — тебя принимали с распростёртыми объятиями, дарили уют и чувство принадлежности, делая вид, что ты среди ангелов. Но стоило оступиться — и следовало публичное порицание.
Когда мама училась в колледже — в «Большом городском педагогическом колледже» в Манси, Индиана (ныне университет Болл Стейт) — ей пришлось однажды встать перед всей общиной и принести публичное покаяние за свои «проступки». А «проступками» считались новые увлечения и знакомства, которые формировали её личность и развивали её как человека, в том числе встреча с моим отцом в аспирантуре Университета Индианы в Блумингтоне. Это унизительное покаяние стало для неё поворотным моментом. Она решила, что никакая теплая атмосфера, никакая поддержка сообщества не стоят той цены, которую требовали: подавления личности, самовыражения и права на собственный путь. После последнего покаяния — примерно в то время, когда она вступила в «неодобренный» брак — она ушла из церкви и больше туда не возвращалась.
Моя мама могла цитировать Библию наизусть, знала названия 1189 глав в нужном порядке, но приняла сознательное решение отгородить нас с братом от любого религиозного влияния. В доме у нас было полно книг, но Библия, если и существовала, то хранилась где-то вне поля зрения — высоко на полке, скрытая от глаз. Я не припомню, чтобы когда-либо видел её, но прекрасно помню названия других книг, гордо выставленных на всеобщее обозрение.
Прадед Зерр умер ещё до того, как узнал о рождении меня и моего брата. Его дочь — наша бабушка, которую мы звали Момо — была доброй, любящей и заботливой женщиной, но я с детства ощущал, что между ней и мамой было какое-то немое напряжение. Я не мог тогда объяснить, почему, но теперь понимаю, что, скорее всего, она осуждала маму за то, что та решила растить нас без религии. После развода она жила с нами по три месяца в году. Всегда опрятная, вкусно готовящая и с искренним участием к нашей учёбе, она сдерживалась, находясь в окружении своих «язычников» в большом городе. Смотрела по телевизору проповеди Билли Грэма, радовалась нашему обществу. Сейчас я думаю: как много ей пришлось подавлять в себе, когда я, будучи подростком, с гордостью показал ей наш первый альбом Bad Religion, на обложке которого изображался реальный Содом и Гоморра — Голливуд, Калифорния — с дерзким названием How Could Hell Be Any Worse? («А может быть, ад и не хуже?»). Она просто тихо кивнула и с лёгкой южной интонацией сказала: «О, Боже мой…»
Она умерла в доме мамы, когда мы уже выросли и уехали учиться. Похоронили её на родине, на маленьком сельском кладбище. Я рыдал, не в силах сдержать эмоции, пока хор Церкви Христа пел её любимые гимны в том самом скромном храме, где всё начиналось. Но мама больше туда не вернулась. Её разрыв с религией был окончательным.

►Главы опубликованные ранее:
▼: vk.com/wall-54079626_110431
▼▼: vk.com/wall-54079626_110751
▼▼▼: vk.com/wall-54079626_111154
▼▼▼▼: vk.com/wall-54079626_111838

►Bad Religion Post's: vk.cc/ayyN0G
►Interesting Punk Литература: vk.cc/7B6RiT

#punkparadox #badreligion #greggraffin #interestingpunktranslator #interestingpunk