Всем продолжение 10 главы автобиографии вокалиста Bad Religion!

Далее уходим на традиционно небольшие майские каникулы.

Из-за этого культурного разрыва мне нужно было найти что-то,
что могло бы соединить эти два мира. Нужно было нечто уникальное, доступное только в Лос-Анджелесе. Музыка стала этим мостом.
Хотя моя «музыкальная карьера» началась ещё до переезда на Запад — в хоре начальной школы в Милуоки — именно после переезда я почувствовал импульс углубиться в музыку и развивать свои навыки. Ведь среди моих друзей в Висконсине никакой панк-сцены не было. А Лос-Анджелес — это сердце индустрии развлечений. Я мог возвращаться каждое лето с рассказами о том, что в ЛА есть все шансы добиться музыкального признания. Это как бы оправдывало наш резкий переезд и придавало смысл разводу родителей! Первые три лета у меня, правда, не было группы. Но интерес к музыке рос, и желание ходить на концерты крепло — этих случайных музыкальных впечатлений хватало, чтобы поддерживать позитивный нарратив о моей жизни в Лос-Анджелесе. А вот к 1982 году все вопросы о моей жизни на Западе были сняты, потому что я вернулся к своим летним друзьям с пластинкой: первый альбом Bad Religion «How
Could Hell Be Any Worse?» был напечатан на виниле. Отец сказал:
«Грегго, этим ты всегда сможешь гордиться».
Но отец всё же не был полностью в неведении относительно
разврата, творящегося в Голливуде. Он однажды показал мне статью из New York Times о лос-анджелесской панк-сцене, где подробно описывались повсеместное насилие, наркотики и общее настроение нигилизма среди панков. Отец сказал: «Надеюсь, вот такие люди не приходят на твои концерты, Грегго!» Я ответил: «Не волнуйся, не приходят». Но теперь, будучи отцом сам, я с уверенностью могу сказать: мы оба знали, что я врал.
Несмотря на мои окрашенные в чёрный цвет волосы, рваные
джинсы и новый статус панк-вокалиста, лето в Висконсине проходило, как и раньше: спорт на свежем воздухе, целыми днями катание на велосипедах с соседскими ребятами. Там не было клубов, куда можно было бы пойти вечером, не было особых мест для тусовок или «съёмов» девчонок. Жизнь крутилась вокруг дневных занятий. Если хотелось чего-то более острого, по-городскому, нужно было ехать куда-то. Милуоки — в двадцати пяти милях по одной стороне шоссе. Чикаго — в шестидесяти по другой. Несмотря на весь ночной драйв, который могли предложить эти мегаполисы, мы редко туда выбирались. Мне было вполне достаточно товарищества моих друзей в течение длинных летних дней и уюта родного дома по ночам. Я чувствовал себя вполне удовлетворённым тем, что ночная жизнь осталась прерогативой Южной Калифорнии — места, где она действительно была необходима для развития моей музыкальной жизни.
Развратные выходки подростка-панк-рокера в Южной Калифорнии начала 1980-х были бы неполными без упоминания сексуальных похождений. Трудно переоценить, насколько сильно школьное «сексуальное» образование 1970-х годов отличалось от сегодняшнего. В программе младших классов Объединённого школьного округа Лос-Анджелеса у нас был предмет, на котором совершенно открыто говорилось о нормальности и даже пользе мастурбации, необходимости контрацепции, широкой доступности и безопасном применении абортов, а также о важности получения согласия между сексуальными партнёрами. Хотя этот способ и не был предпочтительным для нас, учеников, учителя утверждали, что взаимная мастурбация вместо полового акта — вполне допустимая
форма интимной близости. Венерические заболевания в то время
считались излечимыми. СПИД ещё не стал широко распространённой проблемой. Это был конец эпохи хипповской свободной любви, и большинству подростков внушали, что в сексе нет ничего постыдного. На самом деле, самым большим позором среди мальчиков в младших и старших классах считалось признание в отсутствии какого-либо опыта с противоположным полом. Девушки в моей школе зачастую открыто говорили о своих сексуальных предпочтениях. В то время среди девушек была мода на откровенную одежду. Популярны были топы с глубоким вырезом, которые носили без бюстгальтера. Узкие джинсы, плотно обтягивавшие фигуру и особенно подчёркивавшие область промежности — то, что мы, озорные подростки, называли «верблюжьей лапкой», — были в самом разгаре моды. Многие из этих девушек регулярно встречались с парнями постарше. Мы называли их «опытными», и на протяжении всей средней школы у меня не было ни единого шанса привлечь их внимание.
Уже в первом семестре старшей школы, когда мне было пятнадцать, я каким-то образом привлёк внимание одной из таких девушек из моего класса — известной распущенным поведением и
встречавшейся с парнем, который был на несколько лет старше нас. Её звали Сью, и однажды она соблазнила меня, пригласив к себе домой после школы. Всё время я переживал, что её парень может в любой момент заявиться, но она меня заверила, что они рассталисьи он больше не проявляет к ней интереса. Я не знал, как себя вести, но она была опытной, уверенно направляла меня, и всё прошло успешно — прямо на диване в гостиной её родительского дома, покате были на работе. Всё случилось как будто само собой, без неловкости, и когда я шёл домой, всего в нескольких кварталах от её дома,меня переполняло сильное чувство. Сью была так добра и заботлива, вела себя с мягкой уверенностью. Я чувствовал благодарностьи удивительное спокойствие. Я решил, что, наверное, именно так иощущается любовь, и к тому моменту, как дошёл до дома, уже точнознал — я влюблён и хочу, чтобы об этом знал весь мир. Первым моимпорывом было позвонить своему лучшему другу Джону: «Джонни, я теперь мужчина!» Но почему-то я так и не смог сказать ему, что чувствую любовь к Сью. Среди моих друзей она считалась распущенной — той, кто якобы не способна на нежность. Тем не менее, я рассказал маме о своих чувствах к Сью (опустив подробности про секс), и мама сказала: «Вот так и чувствуется любовь, малыш».
К концу семестра Сью больше со мной не разговаривала. Постепенно наши телефонные беседы становились всё короче, мы всё реже ходили домой вместе после школы, и её интерес ко мне угас. Она вернулась к своему парню — тому самому, что был старше меня, имел машину, работу и выкуривал прорву травы. Её возвращение к нему заставило меня почувствовать себя экспериментом. Будто она просто использовала меня, чтобы вызвать в нём ревность, или, возможно, чтобы немного развлечься, «искупаться в другом пруду». Я был убит. Хотя все вокруг знали, что Сью не годится на роль партнёрши для серьёзных отношений, я-то искренне верил, что мы когда-нибудь поженимся.
Разочарование обернулось яростным бунтом против социальных норм: я коротко остриг волосы и выкрасил их в угольно-чёрный
цвет. Так я «ушёл в панк» — шаг, вызванный эмоциональной болью,
позволившей мне отбросить всякую осторожность. Выглядеть
нелепо и вызывающе — это было моё «Да пошла ты, Сью!» В те годы лишь немногие школьники осмеливались красить волосы. На них смотрели как на радикалов и чокнутых. Я был так зол на Сью, что всерьёз думал, что мой экстремальный вид будет ей стыдливым укором. О, извращённая нелогичность юности и неопытности… Она игнорировала меня до конца своих дней, полностью вернувшись в прежний круг друзей — тех самых, для кого панк был мусором, а экстремалы — неудачниками.
Но моя новая панковская персона оказалась достаточной,
чтобы привлечь остальных немногочисленных панков школы, и мы
начали общаться в конце 1979 года. Были старшие ребята из класса моего брата, которые считали меня лишь несмышлёным младшим братцем, экспериментирующим со стилем.
Дэд Рэт Рэнди был образцовым «трэш-панком»: внешне очень
непривлекательный, с жёсткой щетиной и вечной злобной гримасой. Он опередил своё время и даже пытался заниматься музыкой. Но мы никогда не ладили и не тусовались вместе.
Другой парень, Карл, проявлял живой интерес к разговорам о
панке. Он был басистом, который так и не решил стричь свои длинные кудрявые волосы, и слушал Стива Бэйторса и Dead Boys. Нас связывал музыкальный вкус, но Карл пребывал также на безумной окраине мира конспирологии. Он свято верил, что тогдашний президент Джимми Картер — религиозный фанатик, который ненавидит панк. Более того, Карл утверждал, что Картер имеет секретный план полностью уничтожить панк в Америке, вплоть до запрета музыкальных магазинов и радиостанций, которые продавали или крутили панк. При этом он был сторонником республиканца Рональда Рейгана, потому что, по мнению Карла, Рейган любил панк-рок и был готов поддерживать те панк-группы, которые работали самостоятельно и демонстрировали подлинный DIY-подход, якобы соответствующий истинному американскому консервативному духу.
Когда мне было пятнадцать, я мало что понимал в политике,
но почти наверняка знал одно: ни Рейгану, ни Картеру не было ни
малейшего дела до панк-рока. Карл просто слишком всё накручивал. Излишне говорить, Карл был отличным примером того, как политические теории заговора способны испортить дружбу. Даже несмотря на общие музыкальные интересы, его отношения со мной были условными. Он никак не мог принять того, что мои симпатии к демократам не противоречат панк-ценностям — ведь мои взгляды складывались под влиянием семьи, да и голосовать я тогда всё равно не мог!
«Как ты можешь не любить Рейгана, если он единственный
кандидат, который поддерживает панк?» — возмущался он. Но даже в таком юном возрасте я уже понимал, что у некоторых людей логика — сплошная нелепость, основанная на навязчивостях и плохо изученных предпосылках. Поэтому мы с Карлом особо не общались: я быстро понял, что его лучше держать на расстоянии, как простого знакомого.
Одним из самых клёвых ребят, которых я встретил, был стильный парень по имени Даг — вылитый Боуи. Он обожал Tubeway Army
и увлекался фотографией. Мы тусовались после школы и мечтали
создать совершенно новую музыкальную группу. Нам было тесно в
рамках панка — мы хотели придумать новый жанр. «Назовём это
War Rock», — сказал он. Смелая идея. Но ничего из этого не вышло.
Как и у меня, у Дага были разведённые родители, оба работали не
покладая рук и редко вмешивались в жизнь своих детей.
У его отца была квартира в Голливуде, и однажды вечером нам
разрешили остаться там без присмотра взрослых. Его старшая
сестра отвезла нас в Whisky a Go Go — посмотреть Pearl Harbor and
the Explosions. Разогревали их Oingo Boingo. Музыка не особо меня
зацепила, зато я с большим интересом разглядывал откровенные и
вызывающие клубные наряды у большинства девушек. После концерта мы с Дагом взяли такси до его отцовской квартиры, и тут он сказал, что дал свой адрес двум девчонкам, которые вот-вот собирались прийти. Я был потрясён: как он провернул такое? Для меня он был настоящим волшебником. Я понятия не имел, как разговаривать с девушками, которые мне действительно нравились.
Я до сих пор чувствовал себя травмированным после фиаско
годичной давности, когда попытался пригласить самую сексуальную девочку в классе на мороженое после школы. Она закатила глаза и с презрением бросила: «Нет». Когда урок закончился, я заметил, как она шепчется с подружками, показывает на меня пальцем и хихикает — её смех звенел в коридоре, словно пощёчина. А потом былa Сью и её игра с моими чувствами. Всё это окончательно подорвало мою уверенность в себе и в общении с противоположным полом.
И правда, Даг не врал. Примерно в полночь раздался стук в дверь. Появились две девушки. Наверное, они были нашими ровесницами, но выглядели старше и, казалось, куда более искушёнными в вопросах секса. На них были парашютные штаны и обтягивающие полосатые топы без бюстгальтеров, подчёркивающие фигуру.
Осветлённые до белизны волосы, тонна макияжа, лукавые и юные
лица. Все четверо были в отличном настроении и широко улыбались.
Отец Дага держал квартиру в отличном состоянии, со стильным интерьером и завидной коллекцией крепких напитков. Девчонки сразу же налили себе чего покрепче, а я довольствовался «Кокой». Даг любил изображать опытного покорителя женских сердец — и надо признать, болтал он непринуждённо и ловко. Девушки несколько раз спросили:
— Ну что, во что будем играть?
Я не знал, что ответить. Мне нравились «Монополия», шахматы, «Риск» и кое-какие карточные игры, но было понятно, что это
совсем не то. Тогда Даг хитро сказал:
— А давайте сыграем в Дромадера.
Одна из девушек оживилась, и они с Дагом удалились в
спальню. Я остался наедине с другой — неловко переминался с ноги на ногу, а она, похоже, ждала, что я проявлю инициативу. Ни знаний, ни смелости, ни опыта у меня не было. Я тогда ещё не знал, что Camelus dromedarius — это одногорбый верблюд, а «дромадер» —довольно прозрачный намёк. Когда потом понял — меня так взбесило, что сам не догадался!
Мы с той девушкой, может, чуть-чуть посмущались и посидели
в обнимку, но всё выглядело как классический случай: она ждала,
пока я сделаю первый шаг, а я тупо не знал, как это сделать. Из
спальни доносился грохот кровати, а мы просто смотрели HBO, пока наконец не пришло время им уходить.
Через неделю или две Даг устроил вечеринку у дома своей
мамы — он был ближе к моему району — и снова сумел заманить
туда несколько девушек, пока взрослых не было. Пока большая
часть тусовки зависала в гостиной, курила траву и пила, одна девчонка по имени Мелисса флиртовала со мной на кухне, расспрашивая о моих любимых группах. Казалось, она прекрасно знала, что я пялюсь на её глубокий вырез в порванной футболке, и жестом пригласила меня пройти в кладовку рядом с кухней.
Не знаю, как нам это удалось, но мы вдвоём каким-то образом
уместились в тесном закутке между швабрами и ведрами. Почему-то именно это место я запомнил навсегда — слишком уж оно было
странным для акта любви.
Через несколько дней после вечеринки я узнал, что Даг тоже
переспал с Мелиссой — позже на той же неделе. «Вот блин… А я думал, я особенный», — промелькнуло у меня в голове. Я затаил обиду на Дага — за то, что «вклинился» в мои отношения с новой девушкой. Но на деле, конечно, Мелисса вовсе не воспринимала меня как бойфренда. Я для неё был просто очередной способ попробовать новый сексуальный трюк в максимально неудобном месте.
Когда Мелисса сказала Дагу, что, возможно, беременна,
между нами разгорелась война обвинений. Даг вывернулся ловко:
— Раз уж я был после тебя, значит, это ты…
А я настаивал, что если бы она уже была беременна от меня, то не стала бы переспать с ним вообще. Аргументы были смехотворные, но мы оба были напуганы до чёртиков — быть родителями в пятнадцать лет? Нет уж. Мы никому об этом не рассказали. Просто
надеялись, что всё пройдёт как дурной сон. Так и случилось: Мелисса не была беременна, и вскоре все трое просто перестали общаться.
Жизнь подростка в долине Сан-Фернандо была намного драматичнее и шокирующе насыщеннее, чем размеренное существование у моих друзей в Висконсине. Когда я вернулся в Расин на Рождество в 1979 году, я признался своему другу Артуру, жившему по соседству, что больше не девственник. Он не поверил:
— Ты… с кем-то переспал?
У меня не было с этим никаких моральных терзаний, но я тогда
понял: мои друзья в Лос-Анджелесе и мои друзья в Висконсине
взрослеют с разной скоростью. То, что считалось нормой среди подростков в ЛА, было совершенно чуждо нашему дворовому братству на Среднем Западе. В Лос-Анджелесе просто приходилось взрослеть раньше.

► Star Wars In Punk.
► Остальные инст.посты.
► Главы опубликованные ранее.
► Bad Religion Post's.
►Interesting Punk Литература: vk.cc/7B6RiT