16 июня - 16 глава мемуаров Грэга Граффина!
Возможно, всё дело было в том, что меня никогда не посвящали в библейские истории о сотворении мира, но чем больше я читал об эволюции — особенно применительно к человеку, — тем яснее для меня становился окружающий мир. У этой науки есть масса
технических деталей, но есть и приятная, цельная картина, которая
из неё вырастает. Ни один человек не рождается для исполнения какого-то предназначения или космической миссии. Каждый день
жизни — это процесс адаптации. Среда постоянно меняется, а для
людей это включает и социальную среду. Следовательно, ни у кого
нет морального права судить тебя, потому что ты, как и все остальные, просто пытаешься извлечь максимум из ситуации, заданной факторами, которые от тебя не зависят.
Постепенно до меня дошло, что некоторые люди могут использовать эту грубую философию как оправдание зла и полного отказа от личной ответственности за свои поступки. Мне это казалось неправильным. Причинять вред другим не приносило никакого внутреннего удовлетворения. Точно так же меня не привлекала идея жертвовать собственным счастьем ради спасения других от их страданий — например, если бы я стал созависимым по отношению к своим друзьям-наркоманам. Всем нам достался уникальный набор обстоятельств, и я чувствовал обязанность сделать как можно больше добра в рамках своих возможностей. Откуда взялось это чувство долга — загадка, но, без сомнения, оно было сильно сформировано наблюдением за тем, как мои родители справлялись с жизненными трудностями.
Изучение эволюции стало для меня неиссякаемым источником знаний и открытий, которые глубоко повлияли на моё желание
писать и делиться идеями с миром. Лучшим доступным для меня
способом оставалась музыка. Я был убеждён, что интеллектуальное исследование и дискуссия вполне могут сливаться с музыкой и песенным сочинительством. Поэтому мне нужно было сохранять Bad Religion живыми хотя бы на уровне духа, одновременно продолжая учёбу. Я не видел никакой надежды реализовать свои амбиции, работая с девяти до пяти. Так что не было ни единой причины отказываться от возможности выходить на сцену и петь песни, которые, как я верил, могли подтолкнуть людей к использованию самого ценного человеческого дара — разума.
Эта вера в помощь человечеству была возвышенной целью. На
практике у меня не было никакого способа узнать, приведут ли мои
занятия, песни, полевые работы, исследования или концертные поездки хоть к чему-нибудь значимому. И всё же я верил: если в моём песенном сочинительстве будет заложено уникальное мировоззрение, это сделает группу только интереснее. Любой может написать популярную или цепляющую песню. Но это лишь начало, а не финал наследия. Чтобы действительно оставить след, как мне казалось, артист должен воплощать в своём творчестве целостную, продуманную глубину, вбирающую в себя его жизненный путь, чтобы зрители и слушатели могли пройти этот путь вместе с ним, как участники общего опыта.
Для первокурсника университета это были довольно заумные
мысли. Но к такому уровню понимания я пришёл, читая о Чарльзе
Дарвине — отце современной эволюционной теории. Его жизнь
была наполнена внутренними муками и сомнениями, потому что он
открыл фундаментальные факты о жизни, осознал их колоссальные последствия для общества (особенно для религии) и с тревогой, предельной осторожностью размышлял, стоит ли вообще публиковать свои выводы. После двух десятилетий колебаний, в 1859 году, он наконец выпустил свою знаменитую книгу «О происхождении видов путём естественного отбора». Она стала главным научным приговором креационизму и по сей день остаётся фундаментальным вызовом тем, кто предпочитает веру фактам.
Преданность Дарвина естественной истории научила меня
тому, что экспериментирование, наблюдение и экстраполяция — это пожизненные занятия, формирующие эволюционное мировоззрение человека. Точно так же я принял долгосрочный подход к роли вокалиста и решил, что сочинение песен может имитировать сам процесс научного эксперимента.
Некоторые эксперименты и наблюдения никуда не приводят,
но сам процесс их проведения имеет ценность. Он учит учёного дорабатывать свою работу, извлекать уроки из ошибок и в следующий раз создавать более удачный эксперимент. Выводы при этом подвижны — это временные ориентиры, которые считаются «истиной» лишь до тех пор, пока не появятся новые данные, более точные наблюдения или открытия. Такой взгляд помогал мне держать фокус на длинной дистанции.
Сочинение песен — это тоже процесс, и в нём есть творческий
вызов: находить действительно интересные идеи. Поскольку эволюция несовместима с религией, она казалась мне бездонным источником смыслов, которые могли идти параллельно антииерархическому и антиавторитарному духу панк-песен под знаменем Bad Religion. Я не зацикливался на успехе или провале какого-то конкретного релиза или идеи. Каждая песня была экспериментом в том, что, как я надеялся, станет долгим процессом музыкального совершенствования. Именно эта мотивация запустила меня в путь и поддерживала на всём протяжении моего академического странствия.
Большую часть лета и всю осень 1983 года я провёл в Мэдисоне — городе, где родился, — изучая зоологию и геологию в Университете Висконсина. Это было прекрасное время, чтобы быть
рядом с друзьями детства из Рейсина; большинство из них тогда
тоже учились в UW. Мы тусовались каждый день, все жили в кампусе и питались в студенческих столовых. Я подрабатывал «мороженщиком» в знаменитом Babcock Hall — накладывал шарики и делал рожки из мороженого, которое производилось прямо на кампусе аграрным факультетом. Для меня это была работа мечты. В детстве отец много раз водил нас за мороженым в Babcock Hall, и я всегда мечтал там работать, представляя, что буду жить на одном мороженом и воде.
Как нищие студенты, мы, работники, могли забирать сколько
угодно просроченных упаковок йогурта и творога. Однодневная
«просрочка» на вкус ничем не отличалась от свежего продукта для
нас, голодных второкурсников, и я угощал друзей до отвала.
Общение с друзьями детства приносило глубокое удовлетворение. Мы даже заново пережили славу дворовых игр, когда собрали внутривузовскую команду по американскому футболу и выиграли желанный чемпионат UW–Madison по флаг-футболу* среди
любительских команд в 1983 году. Но в моей творческой жизни зияла пустота. Мне не хватало сцены и выступлений с группой. Мне не хватало статуса музыканта — даже несмотря на то, что этот статус сильно пострадал, поскольку Bad Religion в то время находились во множестве панковских чёрных списков.
Меня даже странным образом радовало, что мои друзья в Висконсине по-настоящему оценили песни с Into the Unknown, пусть их мнение и ничего не значило для панк-элиты, которая решала, каким группам позволено выходить на сцену, а каким — нет, обратно в Лос-Анджелесе. Но всё равно я хотел большего — настоящей музыкальной карьеры — и понимал, что на Среднем Западе она не расцветёт.
Я не стал терять времени и перевёлся в UCLA к началу зимнего триместра в январе 1984 года.
* Флаг-футбол — это бесконтактная разновидность американского футбола, где на поле одномоментно играет две команды по 5 человек. Нужно так же занести мяч в зачетную зону соперника, но, чтобы остановить игрока, нужно сорвать с него специальный флажок.
В это время Olympic Auditorium в центре Лос-Анджелеса активно принимал панк-группы, способные собирать крупную аудиторию. Быстро растущая Goldenvoice Productions тогда находилась в подростковом возрасте и рассматривала Olympic как площадку для серьёзных коллективов — в том числе из Англии, привыкших быть хедлайнерами мировых туров. Концерты UK Subs и Public Image Ltd. были одними из самых посещаемых в 1984 году, но не менее успешно собирались и выступления двух единственных LA-групп, которые могли по отдельности хедлайнить Olympic и набивать его под завязку, — Circle Jerks и Black Flag.
Circle Jerks получали немало предложений от Goldenvoice, которые ставили их в один ряд с упомянутыми выше коллективами в качестве хедлайнеров. Возможно, Circle Jerks были единственной LA-панк-группой того времени, которая продолжала наращивать национальную фан-базу и привлекать интерес региональных промоутеров. Это была группа, с которой промоутерам не приходилось бояться связываться: их панк был более мягким и с каждым альбомом становился всё более «мейнстримным». Выход на более рокориентированную аудиторию открыл им двери в те части страны, где раньше никогда не видели LA-панк-групп.
Моё обучение в UCLA время от времени прерывалось телефонными звонками от Грега Хетсона: «Готовь микрофон, обзванивай музыкантов! В следующую среду можем сыграть в Cathay!»
Мы собрали наспех слепленную группу, которая просуществовала пару лет исключительно ради этих случайных панк-концертов, время от времени всплывавших на горизонте. Новые слушатели, которые упустили шанс увидеть оригинальный состав Bad Religion, получали вполне аутентичное живое исполнение нашего первого альбома и EP. Питер к тому времени уже играл в другой группе, так что за барабаны сел наш друг Джон — тот самый, кто иногда был роуди у Питера, — а на басу играл Тим, друг Грега Хетсона из Саут-Бэй.
Наши концерты были редкими — чаще всего по выходным в каких-то временных залах или тогда, когда кому-то из Goldenvoice нужен был местный «именитый» коллектив, чтобы поддержать группу из Великобритании. Грег Хетсон всегда мог выбить для нас слот в Cathay de Grande в Голливуде. Там по средам шёл постоянный шоукейс «шесть групп за доллар». Очевидно, о гонораре речи не шло. Сохранение группы было делом любви. Петь эти песни и чувствовать, что они имеют значение, — вот и была моя единственная мотивация.
Большинство тех, кто нас смотрел, относились к нам скептически или откровенно цинично. Панкам хотелось более жёстких текстов, более быстрых песен, больше ярости, грязи и мерзости от фронтменов — чтобы отличать свои вкусы от более глянцевого и откровенно отполированного трэш-метала, который в то время захватывал клубы. Панк-сцена стала меньше, агрессивнее, менее разнообразной и в целом менее терпимой. Всегда существовало подозрение, что любимая группа «продастся», если у неё вдруг появится тайное желание стать популярнее. Bad Religion балансировали на грани. Наши песни были разного темпа: тяжёлые и вязкие, как «Drastic Actions»; среднетемповые, как «We’re Only Gonna Die» и «In the Night»; более быстрые, как «Damned to Be Free» и «Fuck Armageddon». Но все они были мелодичными. Быстро или медленно — я всегда вкладывал в музыку мелодию, а не заботился о том, сколько в ней злобы. К тому же я никогда не был проповедническим вокалистом. Во мне не было заводилы толпы. Я просто пел с отдачей и старался попадать в ноты.
Я всё чаще ловил себя на том, что на сцене ухожу в мечты. Передо мной — толпа мужиков: злых, пьяных или обдолбанных спидом, которые при любой возможности лезли на сцену, чтобы сорвать выступление, вырвать микрофон, промаршировать гусиным шагом или протолкаться слэмом к краю сцены и нырнуть обратно в редеющий слэм-пит. Когда-то панк мог рассчитывать, что при стейдждайве его подхватит море людей в переполненном клубе. Теперь же залы были настолько пустыми, что прыжок со сцены чаще заканчивался глухим ударом о бетонный пол — ловить было просто некому.
Между песнями клубы погружались в темноту и тишину. Полуголые мужики, задыхаясь от пьяной, анаэробной истерики, ждали лишь быстрого барабанного бита, который подтолкнул бы их к окончательному коллапсу. «Заткнись и играй!» — была типичная реакция на мои вступления или комментарии перед следующей песней. «Быстрее!» — орали, если кому-то удавалось вырвать у меня микрофон во время медленной композиции.
Поскольку мы всё-таки пытались удерживать внимание публики, мы играли короткие сеты и полностью избегали Into the Unknown. Мы рисковали получить по морде прямо на сцене, если бы даже просто произнесли это название перед разъярённой толпой.
Хотя моей «дневной работой» в тот период формально было обучение в UCLA, у меня жила тайная вера в то, что Bad Religion — дело стоящее. Моё расписание было забито занятиями, учёбой и новыми отношениями с девушкой из Сан-Диего, которую я очень хотел впечатлить, — моей будущей женой Гретой. Мне не хотелось, чтобы она видела меня поющим для толпы отморозков и наркоманов в каком-нибудь убогом складе, поэтому я рассказывал ей, что всего пару лет назад Bad Religion были хедлайнерами в Whisky a Go Go. Она не особо тяготела к голливудской ночной жизни, но на концертах в Whisky бывала не раз.
К сожалению, один из первых разов, когда она увидела моё выступление с Bad Religion, оказался совсем не впечатляющим. Это было осенью 1984 года. Я приехал с Гретой в какой-то безымянный танцевальный зал без вывески в безликой пригородной пустоши под названием Сан-Вэлли. Место выглядело так, будто его уже «обработал» полицейский спецназ: разбитое окно спереди, вмятые металлические двери сбоку, где группы обычно разгружались. К нашему приезду барабанщик Джон уже был под кайфом, и я представил его своей новой второй половине.
У Джона была удивительная способность сохранять спокойную наблюдательность и остроумие даже в состоянии угара — если честно, тогда я вообще не осознавал, что он употребляет. Это всплыло лишь много лет спустя, когда он сам мне об этом рассказал. Публики было немного, в основном мужчины, в целом пьяные или обдолбанные, с куда большим количеством угрюмых физиономий, чем улыбок. Джон заметил: «По-моему, мы сегодня разогреваем перед уличной разборкой».
Как это обычно бывало, никакого бэкстейдж-кейтеринга, никакой комнаты, где можно было бы посидеть и пообщаться с другими музыкантами или гостями, — вообще ничего, что хотя бы отдалённо напоминало комфорт. Прохлада осенней ночи соответствовала такой же мрачной, угрюмой, закованной в кожу компании посетителей, которые сверлили друг друга взглядами, прикидывая, кто с кем будет драться, пока мы с Джоном старались скрыть своё отвращение к тому, во что превратилась панк-сцена.
Перед нами выступала пара совершенно забытых групп, которые между песнями орали в микрофон: «Панки, объединяйтесь!» и «Не деритесь!» Но было очевидно, что единственное, что интересовало публику, — это начать месить друг друга, как только барабаны снова заводили очередное бессмысленное упражнение в ритмической посредственности. Сцена была лишь чуть приподнята над залом, формально отделяя группу от публики, но слэм-дансеры без труда подбирались к вокалистам разогревающих команд, выхватывали у них микрофоны и орали какую-то бессвязную чушь, пока барабанщики продолжали молотить, как ни в чём не бывало.
Эти выкрики лишь подливали масла в огонь, и то, что группы принимали за энтузиазм, на деле было обычными уличными драками, приводившими к разбитым головам и окровавленным лицам.
К тому моменту, когда мы начали играть — примерно в девять вечера, — я решил, что насилие уже должно было сойти на нет из-за естественного «отсева» пострадавших на выступлениях предыдущих групп. Я ошибался. Хотя, вероятно, благодаря статусу Грега Хетсона как «старшего товарища» на сцене, попыток вырвать у меня микрофон стало меньше. В зале могло быть человек двести пятьдесят — слишком мало, чтобы создать ощущение плотной толпы на танцполе, но как раз достаточно, чтобы удобно раздавать удары с вытянутой руки и пинать двухшаговыми ударами.
Каждую песню, которую мы играли, прерывали тем, что кого-то вырубали в нокаут прямо на танцполе. Большую часть времени я отступал к боку барабанной установки Джона, чтобы держаться подальше от рукопашной, разворачивавшейся в центре сцены. Поймав себя на этом, я часто поглядывал на Грега — он, как всегда, весело бренчал на гитаре, делая вид, что происходящее насилие его совершенно не касается. Это была полезная тактика. Я же смотрел на него с мрачным выражением и нахмуренными бровями, словно говоря: «Ну вот, ты опять нас в это втянул».
Моя новая девушка была в полном отвращении и временами говорила: «Давай просто уйдём». И хотя я с ней соглашался, я никогда бы не ушёл посреди выступления — всё ещё веря, пусть и наивно, что в зале есть люди, которым действительно важна наша музыка и которые заслуживают услышать песни, ради которых пришли. Тем не менее мне было стыдно за то, во что превратился панк — в нечто настолько нигилистичное, уродливое и лишённое искусства.
Когда мы уже грузились, чтобы свалить ко всем чертям из этого безымянного зала на окраине, Джон и я вышли через служебную дверь к месту, где стояли наши машины. Джон заметил, что грязный асфальт в переулке блестит от какой-то скользкой влаги в тусклом ночном свете. Дождя не было, значит, это не могла быть вода. И тут до нас дошло, по чему мы идём: за тот вечер из здания вывели столько избитых и искалеченных посетителей, что мы шли по следам их выхода — наступая прямо в лужи крови.
Прошло немало времени, прежде чем я снова решился привести Грету на концерт. То, что раньше было весёлым — ночные вылазки, слэм на панк-шоу, — превратилось в странные кошмарные экспедиции в тёмные залы, населённые уродливыми кожаными существами, одержимыми желанием причинить телесный вред. Быть панком стало просто слишком тяжело.
►Главы опубликованные ранее: vk.com/topic-54079626_55980483
►Bad Religion Post's: vk.cc/ayyN0G
►Interesting Punk Литература: vk.cc/7B6RiT
#punkparadox #badreligion #greggraffin #interestingpunktranslator #interestingpunk