Продолжаем перевод автобиографии вокалиста Bad Religion!

20. ДВИЖЕНИЕ
Я вступил в «священный» брак в августе 1988 года — в церкви буквально в двух шагах от того места, где прибой встречается с сушей, в Дел-Маре, Калифорния. Мы с Гретой жили вместе в однокомнатной квартире в Брентвуде рядом с кампусом UCLA и всё делали вместе. Наши выходные проходили довольно обыденно: кинотеатры, встречи с Джерри и Ингой, смены в Chart House, иногда неспешные поездки к океану на моём мотоцикле Yamaha. Обычная жизнь молодой пары. Концерты Bad Religion занимали лишь отдельные выходные, но из-за моей загруженности в магистратуре группа почти не гастролировала в тот год. Впрочем, наше оседлое существование вот-вот должно было измениться.
Часовня для церемонии стояла с видом на океан. Там были все мои коллеги по группе. Приехали даже друзья из Висконсина — впервые мои друзья детства с Востока встретились с моей лос-анджелесской компанией, о которой раньше только слышали в историях. Все вместе они устроили нам тёплые проводы на вокзале ДелМар перед медовым месяцем. Мы отправились поездом в Монтану и остановились в лодже в национальном парке Глейшер.
Во время одного из походов по горам я выдал ей новость:
«Слушай, когда мы вернёмся, ребята и я поедем в тур по США. Мы в полном восторге от того, как звучит Suffer, и у нас уже около двадцати пяти концертов запланировано!»
Честно говоря, не представляю, о чём я думал, объявляя такое во время медового месяца. Я был опьянён атмосферой — дикой природой, величественными горами — и, возможно, лёгкой горной болезнью. Но, скажем так, мой энтузиазм быстро наткнулся на её протест. Грета старалась выразить недовольство сдержанно, но было ясно, что моя неспособность сосредоточиться только на нас двоих в такие дни её ранила. Даже там, на тропе, меня не отпускали мысли о том, как вокруг Bad Religion начинает расти интерес. Мы поссорились и вернулись в лодж раздражённые и молчаливые. Я уезжал в тур сразу после медового месяца. Уже через несколько недель после свадьбы было ясно, что этот брак обречён, хотя впереди у нас ещё оставалось несколько счастливых глав.
Альбом Suffer вышел в сентябре — сразу после нашего возвращения. Мы успели сыграть несколько удачных концертов в Голливуде, включая хедлайнерское выступление в Stardust Ballroom на Сансет-бульваре за два дня до моей свадьбы — зал был набит битком. В 1988 году наши концерты в Южной Калифорнии становились больше и разнообразнее по аудитории. Наплыв кроссовер-трэш-метал-фанов явно пошёл на пользу. Это была сцена, вдохновлённая панком, но отвергавшая большую часть насилия и нигилизма старого панк-мира. Отказавшись от «образа жизни» как самоцели, трэш-метал сосредоточился на самой музыке.
Одежда и причёски были куда более простыми — казалось, что трэш-металлисты меньше зациклены на внешнем стиле, чем панки. Или, возможно, им просто были не нужны кожанки, шипы, браслеты и банданы — весь этот уличный боевой антураж прошлого. Музыка сама становилась образом жизни. И панк это был или нет — меня это полностью устраивало.
Люди реагировали на наш новый альбом очень тепло. Suffer дал нам ту искру, которая заставила поверить в себя по-новому. Мы были уверены, что этот энтузиазм можно перенести и в другие города. В Лос-Анджелесе уже ни для кого не было секретом, что за последние пару лет мы заново нарастили аудиторию — благодаря постоянным маленьким концертам в Cathay de Grande, выступлениям на разогреве у разных групп по всему Саутленду и нашей надёжности: промоутеры всё чаще звонили именно нам. Плюс к этому оставалась значительная часть старых фанатов из прежней сцены, а теперь к ним добавлялись трэш-метал-ребята, которые начали проявлять к нам интерес. И, кроме того, у нас появился, как нам тогда казалось, настоящий звуковой шедевр, которым хотелось поделиться со всем миром.
Но, пожалуй, самым важным для меня было то, что Бретт настолько верил в альбом, что был готов поддержать его полностью.
Как только мы вернулись из медового месяца, он позвонил мне:
— Чувак, мы едем через всю Америку играть панк-рок!
У нас тогда не было концертного агента. Почти все даты собирались через хаотичную сеть знакомых и друзей Грега Херсона, который старался принимать звонки и как мог бронировать концерты заранее. Некоторые владельцы клубов звонили напрямую Бретту — у него в студии было маленькое офисное помещение, которое одновременно служило штабом группы и лейбла. Он без колебаний рассылал им промо-материалы к Suffer и наши фотографии. Но никакой централизованной рекламы по стране не было, и ни с одной площадкой не существовало письменных договоров. Мы просто отправились в тур, рассчитывая на серию клубов, которые «держали для нас место». По умолчанию предполагалось, что каждый вечер нам придётся торговаться с промоутерами за гонорар. И, как оказалось, иногда мы вообще не получали ни цента.
Тот ажиотаж, который мы ощущали на концертах в Южной Калифорнии, совершенно не переносился на другие города. Первая
остановка — Хьюстон, четвёртый по величине город США на тот момент, — и в зале меньше пятидесяти человек. В Чикаго, втором по
величине городе страны, мы играли в знаменитом баре напротив Wrigley Field — Cubby Bear — и пришло человек двадцать пять. Накануне в Сент-Луисе было ещё меньше. Несмотря на афиши местных клубов с надписью «featuring Greg Herson of the Circle Jerks», имя Bad Religion из Лос-Анджелеса мало что значило для этих крупных городов.
Хуже всего было то, что сам альбом ещё не появился в магазинах. Координации между дистрибьюторами и туром почти не существовало. Во многих городах наши концерты проходили за недели
до того, как Suffer можно было купить, и у нас самих тогда даже не
было пластинок на продажу. Связи Бретта с национальными дистрибьюторами только начинали складываться. Хотя Epitaph Records уже существовал по названию несколько лет, именно тогда он начал серьёзно продвигать лейбл и подписывать новые группы, а не выпускать только Bad Religion. Нам обещали, что к моменту, когда мы доберёмся до Нью-Йорка, Suffer наконец появится на полках магазинов.
18 сентября 1988 года мы наконец добрались до Большого Яблока*. По дороге сыграли концерт в диско-клубе в Рочестере, штат Нью-Йорк, и проехали через лесную глушь региона Фингер-Лейкс.
Меня поразили бесконечные холмы и зелёные долины, соединённые извилистыми дорогами и усыпанные колониальными деревушками. Я подумал: «Здесь есть всё — дикая природа, леса, водопады — и при этом недалеко куча крупных городов». Тогда я и представить не мог, что через пару лет перееду сюда и обоснуюсь рядом с Корнеллским университетом.
Выступление в CBGB в Нью-Йорке оказалось настоящим подъёмом духа. Это было не просто легендарное место — там чувствовалась особая «вибрация» важности, одинаково ощутимая и для музыкантов, и для фанатов. Клуб словно существовал вне времени, переживая все изменения андеграундной сцены. Снаружи — грязная помойка, внутри — ненамного лучше, особенно в «отстойнике», маленькой задней комнате, где группы ждали своей очереди на сцену.
Чёрные стены и потолок были облеплены старыми афишами, слоями краски, свежими граффити и засохшими остатками вчерашней еды. Но сквозь весь этот бардак буквально сочилась атмосфера значимости. Это был тот самый клуб, где начинали Ramones, Blondie, Dead Boys, Talking Heads, Devo, Johnny Thunders. На фоне бесконечного тура, где мы вымаливали копейки у равнодушных промоутеров и владельцев клубов, это место казалось настоящей точкой опоры.
Мы играли воскресный дневной сет вместе с несколькими местными нью-йоркскими хардкор-группами — и зал был забит.
Было знакомое чувство — смотреть на публику, похожую на нашу
лос-анджелесскую: смесь панков, трэш-метал-ребят и, что приятно, заметного числа девушек. В углу клуба стоял самодельный мерчстол, где продавались футболки тура Suffer. Я надеялся, что выручка позволит нам хотя бы иногда брать две комнаты в мотеле вместо того, чтобы всем толпиться в одной.
В целом же тур оказался финансовым провалом. Моя новая жена была не в восторге, когда я вернулся домой со счетом по кредитке почти на две тысячи долларов — это были расходы, накопленные за время поездки. К счастью, я получал приличную зарплату как ассистент-преподаватель, ведя курс сравнительной анатомии для студентов-медиков, и мы смогли оплачивать счета. Ещё одной удачей стало то, что на нас посыпались предложения концертов и минитуров по Южной Калифорнии. Поток приглашений не иссякал, и в 1989–1990 годах интерес к группе заметно вырос. Параллельно делала шаг вперёд и моя академическая карьера.
Следующий год я аккуратно балансировал между стабильной преподавательской работой и всё более плотным графиком концертов. Туры были короткими и в основном региональными. Они приносили немного налички, но я не хотел жертвовать предсказуемым доходом от преподавания, поэтому мы планировали поездки вокруг университетского расписания. Наш первый европейский тур летом
1989 года оказался приятным сюрпризом — вместо долгов по кредитке я вернулся домой с тремя тысячами долларов в иностранной
валюте. Тогда я впервые начал верить, что живые концерты могут
быть столь же надёжным источником дохода, как академическая
зарплата. И всё же я подал документы — и был принят — в докторскую программу Корнеллского университета в Итаке, штат Нью-Йорк.
23 июля 1990 года Bad Religion завершили наш второй европейский тур в Берлине. С несколькими тысячами долларов на счету я вернулся в Лос-Анджелес, продал свой мотоцикл, собрал личные вещи, загрузил их в наш Dodge Ramcharger — и уже через неделю мы с Гретой попрощались с квартирой в Брентвуде и отправились в путешествие через всю страну навстречу неизвестному будущему.
Магистраль Interstate 10 стала той лентой шоссе, которая уводила меня из Саутленда к следующей главе моей жизни. Она проходит прямо через центр долины Коачелла — геологической страны чудес, где мы, студенты, провели бесчисленные выходные и полевые практики, бродя, колотя молотками и собирая образцы вдоль разлома Сан-Андреас. Я впервые въехал в Калифорнию ровно четырнадцать лет назад, месяц в месяц. И вот теперь уезжал, говоря «пока что прощай», поднимаясь по мягкому уступу, который уходит от дна пустыни вверх по идеально прямой автостраде, ведущей на восток — через перевал Чириако, к границе Аризоны и к горизонту, который словно раскрывался навстречу всем молодым людям, решившим пойти против течения истории и двинуться не с востока на запад, а наоборот — с запада на восток.
В тот день долина Коачелла с её финиковыми и цитрусовыми рощами, дрожащими под ветрами, несущими пыль, и одинокими калифорнийскими веерными пальмами словно махала мне на прощание в зеркале заднего вида. Bad Religion уже обрели международную известность — и эта мысль постепенно доходила до меня. Я мог остаться на месте, возможно, защитить докторскую в UCLA, продолжить строить локальную репутацию певца-учёного. Но когда мы пересекли реку Колорадо, меня накрыла эйфория. Чувство движения в неизвестность, возможность быть никем в новом месте казались гораздо более живыми и настоящими.
Я отправлялся в аспирантуру по зоологии в Корнеллский университет — изучать палеонтологию. Геологический факультет UCLA, каким бы престижным он ни был, в основном ориентировался на нефтяную индустрию и меньше соответствовал моему настоящему интересу — истории жизни. Сам Саутленд с его геологией, которую я ощущал уже освоенной вдоль и поперёк, стал символом идентичности, от которой мне хотелось отойти. Для меня это место перестало быть вызовом — оно стало слишком знакомым.

*Большое яблоко — самое известное прозвище Нью-Йорка.

►Главы опубликованные ранее: vk.com/topic-54079626_55980483
►Bad Religion Post's: vk.cc/ayyN0G
►Interesting Punk Литература: vk.cc/7B6RiT