Кстати, уже преодолён экватор книги Панк-парадокс!
Кстати, уже преодолён экватор книги "Панк-парадокс!
Сегодня перевод 17-ой главы.
Панк созрел для эксплуатации. На сцене остались одни эксцентричные отчаянные типы. И именно за них ухватились популяризаторы, которым было совершенно неинтересно рассказывать более сострадательную или эмпатичную историю о по-настоящему ценных сторонах жанра. Есть такие парни, которые всю жизнь ждут, пока кто-нибудь из близких наконец сдохнет, лишь бы получить повод сказать: «Он не терпел дураков» — расчётливые ублюдки, заучивающие подобные фразы и использующие их при первом удобном случае, чтобы раздуть собственную репутацию, не отдавая должного тем, кто был до них. Такие бездушные простаки любят швырять дерьмо в стену и смотреть, кого заинтересует то, что прилипнет.
Именно это и произошло в ранний «документальный» период панк сцены Южной Калифорнии.
Некоторые промоутеры и люди за кулисами начали рассказывать истории о панке — и потребители мейнстримных медиа их слушали. Появлялись рассказчики, пытавшиеся сделать бизнес на
панк-сцене. Весной 1984 года мой друг Фил как-то пригласил меня
после занятий к себе в студию звукозаписи Spinhead Studios. Там
часто зависал и его приятель Дэйв — начинающий кинематографист,— и в тот день он как раз принёс кое-что, чтобы мы посмотрели на видео.
— Тут выходит новый фильм от BYO. Он вроде как про панк сцену пару лет назад. У меня есть копия!
Мы смотрели вместе, как пошли вступительные титры с названием: Another State of Mind.
— Круто, — сказал я. — Я знаю этих ребят. Может, хоть здесь
будет что-то позитивное, а не только насилие, бандитизм и наркотики.
Фильм показывает национальный тур Social Distortion и Youth
Brigade в 1982 году. Несмотря на благие намерения — группа Youth
Brigade вела закадровый рассказ, перемежаемый комментариями
других панков из разных городов Северной Америки, — он так и не
смог предложить панкам никакого объединяющего интеллектуального видения. Более того, по ходу просмотра мне становилось всё более не по себе.
Фильм начинается с кадров огромной панк-толпы, устраивающей слэм под голос вокалиста Youth Brigade, который заявляет:
«Этот фильм — о музыке, сделанной детьми для детей». Это была
полная чушь, потому что те «дети» на экране вовсе не слэмились под музыку Youth Brigade. Я бывал на концертах Youth Brigade — они никогда не собирали такую толпу. Так что первый промах.
Я возмутился:
— Это вообще не концерт Youth Brigade! Почему он говорит поверх первых кадров фильма так, будто именно он собрал этих людей?
Уже в первые две минуты вокалист-рассказчик выдаёт, что за
этими поддельными концертными кадрами стоит некая миссия. Он
начинает восхвалять свою «организацию» — Better Youth Organization (BYO).
— Господи Иисусе, — сказал я. — Это что, пропагандистский фильм?
Следующее, что привлекло моё внимание, — интервью с одним из моих героев, Китом из Circle Jerks. Я испытывал к Киту огромное уважение. Он меня вдохновлял. Он не был «пацаном» и не
писал музыку для детей. Он был соавтором и исполнителем одних из самых важных панк-песен, когда-либо появившихся в Лос-Анджелесе. Но по фильму этого было совершенно не понять. Мало того что авторы даже не упомянули, насколько он был важен для LA-панк сцены, — они даже не указали его связь с Circle Jerks ни в интервью, ни в титрах.
Фильм постоянно твердил о том, что группы должны «делать
всё сами», если хотят быть услышанными. Но при этом сами создатели фильма показывали ровно противоположную стратегию. По сути, они просили помощи у других, чтобы сделать свой фильм, — и при этом не собирались никого за это благодарить. И это должно было кого-то убедить, что перед нами пример «Лучшей молодёжи» или «положительных» сторон нашей панк-сцены?
— Это превращается в настоящий пирог из дерьма, — пробормотал я.
К тому же само название «Better Youth Organization» звучало как какой-то евгенический бред. На занятиях по эволюции я как раз читал об опасностях генетических экспериментов и социального инжиниринга. Для любого человека с интеллектуальным складом ума или хотя бы базовым знанием истории — это было крайне безвкусное дерьмо. Я списал это на дурной вкус и, возможно, художественную вольность. Промах номер два.
Но окончательно фильм провалился в тот момент, когда на
экране показали переполненный концерт с кадрами Circle Jerks и
Bad Religion на сцене, смонтированными… под музыку Youth
Brigade. Это были самые эффектные сцены всего фильма: восторженные панки танцевали под музыку, которую они действительно любили, — под Circle Jerks и Bad Religion. Две группы, которые в фильме вообще ни разу не были упомянуты!
Абсурд заключался в том, что эти кадры сопровождались наложенной музыкой Youth Brigade — группы, которая никогда не вызывала такого энтузиазма и никогда не собирала на своих концертах столько панков. Для меня это окончательно превратило весь проект в фальшивую пропагандистскую поделку.
— Это видеоплагиат! — заорал я.
— А такое вообще бывает? — спросил Фил.
Я не знал, бывает ли, но мне понравилось, как это звучит. И
Дэйву, и Филу мой кинокритический разнос явно пришёлся по
вкусу.
Я отлично помнил тот концерт Bad Religion, который в фильме
остался без указания авторства. Это был невероятный аншлаг —
больше тысячи панков, по крайней мере так казалось. В паузе
между песнями я обратился к огромной панк-толпе:
— Давайте поменяемся местами. Все из зала — на сцену, а когда мы начнём следующую песню, устроим самый большой стейдждайв в мире! (Этот момент есть в фильме примерно на сорок четвёртой минуте)
И тут мы врубили «We’re Only Gonna Die», и начался полный хаос. Я даже не знал, что кто-то это снимает, но рад, что всё попало
на плёнку, потому что это один из по-настоящему захватывающих
моментов, которые я пережил на сцене в таком юном возрасте. Эту
песню крутили в программе Rodney on the ROQ, и на тот момент казалось, что всё панк-сообщество её приняло. К сожалению, к моменту выхода фильма в 1984 году ощущение было таким, будто тебе дали хлыстом по шее. Нас не только не указали в титрах — сама панк сцена к тому времени деградировала и сжалась до доли прежнего масштаба. Там, где раньше собирались тысячи, теперь в среднем было человек сто. Наследие будто умирало, а эти рассказчики, казалось, были заняты лишь самовозвеличиванием.
Тогда я чувствовал то же, что и сейчас: если ты хочешь показать, насколько «хороши» твоё сообщество или твоя организация,
начни с того, чтобы отдать должное тем, кто помог построить сцену, которую ты теперь называешь своей.
Этот опыт был типичным для того времени. Примерно тогда же
возник тренд, когда самопровозглашённые эксперты по панку
начали очерчивать своё видение панковской морали. Будто где-то в засаде лежала мистическая книга правил, ожидая пророка, который расшифрует её и расскажет всем панкам, «как надо». Как и в случае с телеевангелистами и старой религией, мейнстримные медиа с радостью выводили этих подростков-философов в эфир, и всё это выглядело как попытка создать новую веру.
Громкие заявления. Смелые обобщения. Ноль данных.
«Если ты не борешься с обществом — общество победит!»
«Ты должен делать всё сам, потому что в этом обществе тебе никто
никогда не поможет!»
Со временем это превратилось почти в национальный спорт.
Любой, у кого в руках была камера, мог заявить что угодно, и определённая часть зрителей верила в это без вопросов.
Некоторые из нас отказывались слушать ложные предписания
и умели их распознавать. Но другие не замечали пропаганды. Сами
же пропагандисты не понимали, что, рассуждая о том, что «панк», а
что «не панк», они с треском проваливали этот экзамен. Нормативное, предписывающее мышление подрывало их собственную риторику и отталкивало всех, у кого было хотя бы полмозга.
Казалось, немало панков с радостью озвучивали свои убеждения и вербовали сторонников, ожидая, что остальные будут слепо
следовать за ними. Увы, немытая масса не хотела утруждать себя
обучением мышлению. Ей просто хотелось, чтобы ей сказали, что
думать. Слишком много панк-групп жаждали такой паствы — любой паствы. Да, я тоже хотел аудиторию. Но мне хотелось, чтобы это был микрокосм общества, микрокосм университета — просвещённое сообщество. А для этого нужно было исходить из того, что мы играем для умной публики, и давать ей пищу для ума.
Меня совершенно не интересовало выслушивать непродуманные убеждения моих коллег по сцене, и, если честно, мне было всё
равно, считали ли они меня панком или нет. Я держался за мысль,
что одной музыки достаточно, чтобы выразить интересную — даже
вызывающую — точку зрения. Если это нравилось панкам, тем
лучше. На протяжении многих лет мне не хотелось больше давать
интервью или делиться недоваренной философией с фанзинами. В тот период жизни я предпочитал накапливать знания, а не распространять их. Bad Religion находились в середине трёхлетнего перерыва между альбомами. Ни я, ни Бретт не написали ни одной панк-песни.
Меня радовало, что университет обучал меня формированию аргументированного мнения: дисциплинировать мышление, оттачивать скепсис, концентрироваться и делать выводы, подтверждённые фактическими данными. Читать независимых мыслителей. Интеллектуалов. Дарвина и Геккеля, А. С. Ромера и С. Дж. Гулда, Эрнста Майра и Э. О. Уилсона, Сагана, Броновски и Лики, Хомского и Хардина, Гессе и Набокова. Провидцев. Мастеров своих дисциплин.Именно ими я восхищался, и их достижения в искусстве, литературе и науке служили для меня источником устремлений и мотивации.
Панк всё чаще начинали изображать как явление, лишённое
каких-либо интеллектуальных достоинств. Будто он был связан со
всеми бедами общества. Телешоу подчёркивали его самые уродливые стороны. В The Phil Donahue Show, популярном дневном токшоу, показывали панк-беглецов и забитых подростков. В CHiPs,
главном праймтаймовом полицейском сериале страны, панки представали преступниками. Даже полнометражный фильм «The Decline of Western Civilization» Пенелопы Спирис делал акцент скорее на насилии, нигилизме и подростковом бунте, чем на попытке осмыслить собственное название.
Я смотрел этот фильм, надеясь услышать больше песен и увидеть больше выступлений любимых групп, но вместо этого был вынужден терпеть интервью с панк-тусовщиками — многими из них я был знаком, — которых возводили в ранг каких-то философов.
Фильм был абсолютно лишён интеллектуального фокуса. И, что хуже всего, группы там выглядели скорее как цирк уродов, а не как художественное сообщество, скреплённое великой музыкой.
Следующий фильм Спирис о панке — «Suburbia» — тоже ничем
не помог ни нюансировать, ни обогатить образ сцены. Он лишь эксплуатировал и ускорял формирование грязного, негативного стереотипа. Полусценарная история о бездомных подростках в Южной Калифорнии разыгрывалась настоящими детьми из панк-сцены, а не профессиональными актёрами. Наркотики, алкоголь, семейные конфликты, побеги из дома и всё такое. Мне хотелось кричать во время просмотра: «Да! Мы всё это поняли! Но при чём тут панк?» Эти вещи настолько обыденны для американской жизни, что у меня возникло ощущение: режиссёр просто использует детей на экране. Заставлять их «играть самих себя» в стереотипных ролях было, на мой взгляд, просто печально.
Но больше всего меня опечалил экранный образ Андре — того
самого парня с деревянной ногой, с которым мы с Врайбо подружились ещё школьниками в Рейсине. От его юношеской жизнерадостности не осталось и следа. Теперь он появлялся как один из персонажей фильма — обдолбанный беглец, чью инвалидность эксплуатировали под тонко замаскированным предлогом «рассказа истории». Он играл самого себя, но при этом его использовали как символ ложного и унизительного стереотипа. Хотя мы потеряли связь с ним целую вечность назад, я всё равно чувствовал дружбу и лояльность и считал, что он заслуживал куда лучшего отношения.
Мы подружились ещё совсем малышами — так, как это предписывала наша школьная среда. По настойчивому настоянию наших матерей (администраторов) мы приняли Андре как друга в духе гуманистических и сострадательных ценностей, которые они нам прививали. То, что я увидел на экране, было предательством гуманизма и прославлением пошлости.
Меня всегда удивляло, что Спирис изображала Black Flag как
некий глубоко философский культ. Правда же заключалась в том,
что каждый панк, решивший пойти на их концерт, делал вполне конкретный выбор. Пока снаружи полиция ломала головы у входа,
внутри царил параллельный, бессознательный и противоречивый
абсурд, заметный лишь думающему человеку. Концерты Black Flag
всегда «украшал» персональный полицейский — роуди по кличке
Маггер, который сидел на корточках перед сценой, сверля публику
безумным взглядом и провоцируя любого панка проверить его силу и попытаться забраться на сцену для праздничного стейдждайва.
Поза «не при мне» была визитной карточкой этого самого известного телохранителя LA-панк-сцены.
Получить удар в лицо за попытку стейдждайва считалось у
многих панков на концертах Black Flag вполне допустимым. Так что, по сути, если тебя не избивали дубинками LAPD снаружи клуба, ты рисковал получить по морде от Маггера уже внутри. Ничего из этого в The Decline даже не было затронуто.
Ни в этих фильмах, ни в телесюжетах панк не рассматривался
как музыкально и лирически значимое явление. Авторы так и не попытались объяснить, что именно делало панк настолько притягательным, что ещё пару лет назад он заполнял концертные залы, а теперь с трудом собирал небольшие клубы. Они не уделили внимания самой сути того, что делало южнокалифорнийскую сцену уникальной: множеству групп, выросших в Саутленде, и песням, которые сделали их великими.
Музыка застряла в трясине. Группы перестали писать хорошие
песни. Так начался период, когда проповеди о «правильном поведении» на панк-сцене заслонили собой саму музыку сцены. Панк впал в своего рода спячку.
►Главы опубликованные ранее: vk.com/topic-54079626_55980483
►Bad Religion Post's: vk.cc/ayyN0G
►Interesting Punk Литература: vk.cc/7B6RiT