Всем молодёжный разврат!

Глава про период 80-82 такая обширная, что выйдет в двух сериях.
Автор - Greg Graffin. Переводчик Денис Чернявский.

Сегодня не трудно прочесть о панк-дебошах в Южной Калифорнии в период с 1979 по 1982 год. Десятки авторов, переживших ту эпоху, уже написали мемуары и исторические очерки. Некоторые из них прославляют черты, которые мне казались отталкивающими. Если не любишь читать — на выбор масса документальных фильмов, полных кадров с обезумевшей молодёжью и бесчисленными группами, которые сопровождали их, подбадривая к бурному самоуничтожению и разрушению всего на своём пути. Автобиографы склонны приукрашивать детали прошлого, наполненного опасностями и интригами. Самый распространённый мотив — это "искупление", и ради эффектного повествования драматизм событий намеренно усиливается: чем хуже был прошлый опыт, тем слаще становится финальное преображение героя. Когда на тебя якобы всё было несправедливо настроено, победа воспринимается почти как чудо.

Но моя история — не об искуплении. Это скорее постоянная головоломка, связанная с самопознанием. Мой уровень самосознания в семнадцать лет, в 1982 году, был почти таким же, как и в одиннадцать. С тех пор он развивался медленно и неравномерно. Меня не тянуло к тёмной стороне панк-культуры. Я воспринимал панк как творческий и захватывающий выход энергии. Как и во многих других сферах моей жизни, мне требовалась доля удачи и правильное направление, чтобы держаться подальше от отморозков и не угодить в тюрьму. Среди друзей, баловавшихся наркотиками или алкоголем, я не был тем, кого звали с собой, когда собирались заняться чем-то хулиганским. Я слышал истории уже постфактум.

— Грег, мы сделали самодельную бомбу и взорвали кадиллак!
— Грег, мы достали кокаин и нюхнули — а там оказался отбеливатель!

Мой товарищ по группе Бретт относился ко мне как к младшему брату, даже несмотря на то, что у меня уже был старший брат — Грант. Кстати, Бретт и Грант учились вместе в «Эль Камино Риал Хай Скул»*. Они оба любили интеллектуальные игры — вроде шахмат и Dungeons & Dragons**. Но вместе они не играли. Бретт был общительный, вечно на колесах (у него всегда была машина или фургон), любил тусоваться. Грант же, наоборот, был замкнут. Он терпел моих друзей, но держался ближе к своим — они увлекались Devo и Tubeway Army, играли в стратегические игры. Меня они к себе не звали. Хотя я всё ещё восхищался умом старшего брата, мне хотелось больше братской близости — и я находил её в Бретте.

Бретт часто пытался познакомить меня с наркотиками. Однажды он сказал: «Чувак, мне нужно быть под кайфом, просто чтобы выносить тебя», — имея в виду мою гиперактивность. «Попробуй этот гашиш». Я чувствовал себя "в теме", когда он учил меня, как правильно поджечь кусочек гашиша, насаженного на булавку, затем накрыть его перевёрнутым стаканом хайболлом, а потом вдыхать облачко дыма, вырывающееся из-под края, когда приподнимаешь стекло. Мне нравился его запах. Но, попробовав и не ощутив никакого эффекта, я не захотел повторять.

Иногда я ездил с Бреттом за кислотой к довольно странным типам, жившим в Топанга-Каньоне. В 1981–1982 годах район всё ещё сохранял атмосферу культовой, замкнутой наркосубкультуры, недалёкой от «Семьи» Чарльза Мэнсона — их коммуна располагалась буквально на другой стороне долины Сан-Фернандо. Из боковых дорожек Топанги выходили странные, теневые фигуры, когда Бретт останавливался у заранее обговорённого подъезда, уходящего вглубь. Один из парней выглядел как Ян Андерсон с обложки Aqualung группы Jethro Tull и передал Бретту небольшой пакет через открытое водительское окно. Тот сразу передал его мне, одновременно протянув дилеру деньги. Парень называл Бретта «братом», что показалось мне типичным хипповским клише. Но, несмотря на паранойю — он постоянно вертел головой, как будто ждал, что за нами следят, — вся операция казалась довольно чётко организованной. В отличие от гашиша, часть которого Бретт мне когда-то предлагал, LSD показался мне делом гораздо более серьёзным. Я ни за что бы не стал его пробовать, и, к счастью, мне его никогда и не предлагали. Тем не менее, я чувствовал себя чуть ли не посвящённым, настоящим напарником Бретта в этом ритуале американского подросткового взросления — поездке за наркотой, наследии эпохи хиппи.

У моих панковских друзей в Голливуде были совсем другие интересы. Географическое расстояние между Голливудом и Топанга Каньоном — всего шестнадцать миль. Но и по сей день эти два района представляют собой настоящие противоположности южнокалифорнийской жизни. Когда едешь в Топанга-Каньон, возникает ощущение, будто попадаешь в Дикий Запад. Здесь находятся ранчо с лошадьми, сараи с дощатыми стенами, скалистые холмы и уединённые натуры, которые не хотят иметь ничего общего с современной модой или трендами. Их образ жизни напоминает героев фильма «Беспечный ездок». Они перебрались в каньон, чтобы сбежать от современного мира, и их не заботило, как жить «в ногу со временем». Голливудцы же живут на улицах, и их жизненная энергия зависит от ритма мегаполиса. Постоянный поток туристов и ночной наплыв жителей пригорода в клубы, бары и театры создаёт нестабильную обстановку, полную не только неопределённости, но и возможностей. Голливудские панки не интересовались хиппи с их травой и устаревшими причёсками. Улицами правили амфетамин и героин, и практически все мои друзья в Голливуде экспериментировали с этим.

Но Бретт в основном держался ближе к западной части Долины Сан-Фернандо, и по духу, и по месту. Ему были ближе каньоны, перекати-поле, уединённые посиделки с близкими друзьями, с хорошей музыкой — в гостиной, в музыкальной комнате или гараже, где мы репетировали.

Я тоже предпочитал проводить время с друзьями дома, а не на улице. Но иногда после концертов оказывался в Голливуде в компании более жёстких наркоманов. Видимо, из-за моей уверенности и тех ценностей, которые я проецировал — таких, скажем, «среднезападных» — они никогда не предлагали мне участвовать в их употреблении. Когда они что-то доставали, то только на себя.

Моя роль в компании — благодаря моим «уверенным рукам» и интересу к биологии — была «врачебной». Они шутили, что я был «доктором». Эти наркотики меня пугали, потому что я никогда не хотел вливать в себя вещества, которые искажают восприятие. Но я чувствовал себя немного польщённым тем, что они доверяли мне шприц. В тот момент я не видел в этом ничего плохого — мне казалось, что это нормальное подростковое поведение для уличных панков Голливуда. Если я был «доктором», это окончательно закрепляло за мной статус человека, который не поддаётся давлению сверстников и не употребляет сам. Это позволяло оставаться частью «банды», не употребляя наркотики. Меня это вполне устраивало.

Мы были детьми, бесцельно бегавшими по улицам, не имея ни малейшего представления о последствиях своих поступков. Мне казалось, что у меня есть своя роль в нашей компании, и что я, в каком-то смысле, меньше нарушаю правила, чем те, кто употреблял наркотики, ведь я не менял своё сознание с помощью химии. Это было наивное самооправдание, но оно помогало мне оставаться трезвым. Некоторые из моих друзей довольно быстро стали зависимыми. Некоторые прожили после этого всего лишь несколько лет. Я не задумывался о своей роли в их падении. Моим единственным актом сопротивления было то, что я сам не употреблял. Я верил: если бы они последовали моему примеру, у нас могли бы сложиться более глубокие и значимые отношения, и, возможно, это уберегло бы их от передозировки.

Я мечтал о братстве, построенном на общих интересах — фильмах, спорте, науке (так же, как это было с моими лучшими друзьями в Висконсине). Но мы были южнокалифорнийскими панками, тусующимися в Голливуде. Здесь стиль затмевал содержание, когда речь заходила о дружбе. Все мы пытались выковать свою личность, и я — в том числе. А в таких попытках часто совершаешь кучу глупостей.

Это был конец эпохи, когда наркотики были повсеместно доступны для подростков — на улицах, на школьных дворах, а иногда и у родителей. За исключением редких вылазок в каньон с Бреттом, я никогда не видел, как происходили «сделки». У моих друзей всегда что-то «было при себе». Может, они получали это от старших братьев и сестёр, а может, воровали деньги из маминых сумочек и покупали у местных барыг. Может, кто-то покупал запас на выходные, чтобы делиться, а кто-то прятал месячную дозу только для себя. Всё это оставалось для меня загадкой, но вид наркотиков — кваалюдов, травы, гашиша, бурого героина, «чёрных красавиц» и разного рода белых порошков в сложенных бумажках — был такой же привычной частью культуры Южной Калифорнии, как всё остальное. Уже в средней школе этих веществ было предостаточно. А теперь я был в старших классах — и у меня совсем не было ощущения, что всё это «табу».

Первый раз мне предложили кваалюд в седьмом классе на уроке рисования. Девочка, которая мне его протянула, была постоянно под кайфом. У неё было очень милое лицо и полное тело, она училась в девятом классе и прогуливала занятия так же часто, как и приходила на них. От неё пахло марихуаной. Этот запах пропитывал её одежду, волосы и даже дыхание. Ей я, кажется, нравился — впрочем, как и все остальные мальчики. Когда она предложила мне таблетку в кладовке, где хранились художественные материалы, — на грани того, чтобы у нас состоялся первый «мейкаут» в моей жизни, — я просто сказал «нет», и она не обиделась. Вскоре она переключилась на другого парня, который с радостью разделил с ней её изменённое состояние. Я не чувствовал никакого стыда от того, что отказался. Я уходил оттуда с уверенностью и спокойствием: ведь в Висконсине у меня был совсем другой круг друзей. Я должен был провести с ними лето, как только закончится семестр. Там наша дружба основывалась на том, что мы жили по соседству и росли вместе с пелёнок. Я бы никогда не смог предстать перед ними как обкуренный лос-анджелесский деградант.

Развод приносит детям особый вид стыда. Даже в самых благополучных случаях детям всегда приходится объяснять другим, что происходит в их семье. «А где твой папа?» — «Почему они развелись?» Иногда детям даже тяжелее, если развод был «мирным», потому что тогда не существует очевидной причины, почему семья больше не живёт вместе. Когда мама устроилась на работу в Лос-Анджелесе, я чувствовал огромное желание рассказывать друзьям и семье в Висконсине только хорошие новости. Внутри же я был напряжён и осторожен: жизнь в Южной Калифорнии пугала меня. В культурном плане Лос-Анджелес сильно отличался от юго-восточного Висконсина, особенно для подростка. Переезд в ЛА означал немедленное прекращение моих еженедельных игр в баскетбол, бейсбол и футбол с соседскими друзьями. Все внеклассные спортивные активности в долине Сан-Фернандо были строго организованы — Поп Уорнер, лиги, тренировки — это всё казалось мне пугающим и слишком обременительным для семьи с матерью-одиночкой. А значит, я не мог возвращаться в Висконсин с захватывающими спортивными историями с Западного побережья.
Говорят, что дети чувствуют вину из-за развода родителей. Я никогда не чувствовал себя виноватым в их неспособности поладить. Но ощущал странную потребность всегда представлять ситуацию в наилучшем свете и рассказывать друзьям только о плюсах жизни в двух разных домах, умалчивая обо всех недостатках. В такой крайней географической разобщённости обязательно должен был быть какой-то плюс. Я не мог вернуться к друзьям в Висконсине — да и к отцу тоже — после лета, полного спорта и бесконечных прогулок на свежем воздухе, как у нас водилось, с каким-либо интересом к наркотической культуре. Поразительно, насколько всеобъемлющей была доступность наркотиков в Южной Калифорнии по сравнению с почти полным их отсутствием в моём родном районе Рейсин, штат Висконсин. Если бы я начал употреблять в Лос-Анджелесе, меня бы ждало долгое и одинокое лето ломки, когда я возвращался бы в Висконсин.

*Средняя школа в Лос-Анджелесе
** Dungeons & Dragons (D&D, DnD; Подземелья и драконы) — настольная ролевая игра в жанре фэнтези

►Главы опубликованные ранее: vk.com/topic-54079626_55980483
►Bad Religion Post's: vk.cc/ayyN0G
►Interesting Punk Литература: vk.cc/7B6RiT