7 глава мемуар Г.Грэффина в переводе Д.Чернявского не помещается в стандартный пост.
Поэтому читайте "Панк-парадокс" в виде статьи!

Панк-парадокс. 7. ТРАНСКОНТИНЕНТАЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

7. ТРАНСКОНТИНЕНТАЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

Весной 1976 года мама объявила, что получила новую работу деканом по учебным программам в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе (UCLA) и что мы переезжаем в Лос-Анджелес в этом же году. Для одиннадцатилетнего мальчишки перспектива пересечь всю страну казалась чем-то вроде подготовки астронавта к первым шагам по Луне — полна ожиданий, но совершенно лишена представления о том, какие реальные перемены ждут впереди.

Я вот-вот должен был покинуть своё житьё в духе Среднего Запада: любящего молочные продукты, насквозь провинциального, белого, популярного среди сверстников школьника — и превратиться в безликую песчинку в многонациональном, перенаселённом мегаполисе, потерянную в огромном океане культурной незначительности.

Путешествие должно было занять пять дней, каждый этап заканчивался ночёвкой у друзей семьи, разбросанных по всей стране. Несмотря на то, что я неплохо знал дороги — мы ведь каждый уикенд ездили по всем закоулкам Висконсина между Милуоки и Расином на протяжении последних четырёх лет — я никогда не видел ничего, кроме зелёных лесов, капустных и кукурузных полей летом и снежных пейзажей зимой, похожих на иллюстрации из папиных книг о голландских живописцах.

Поездки к бабушке с дедушкой в Индиану тоже не баловали разнообразием: всё тот же юго-восток Висконсина, разве что города мельче, а кукурузы ещё больше.

Но страха я не испытывал. Я воспринимал это путешествие как приключение. Можно сказать, это вполне естественно для моего возраста — я просто не умел заглядывать дальше пары часов вперёд, а ближайшие часы казались весёлыми.

Прощания с друзьями и с папой по воскресеньям давно стали привычным делом, так что и это — хоть и финальное — не казалось чем-то уж слишком необычным. Я ещё не понимал, что значит не видеться месяцами, а не днями, после того как мы в последний раз скажем друг другу «до свидания».

— «Собрал свои манатки? Мама скоро будет!» — как обычно, мы с братом дурачились в день «передачи» от папы к маме. Но в этот раз атмосфера была чуть более напряжённой — в тоне папы слышались нотки печали.Мама подъехала на своём мятом Бьюике 1969 года, как и обещала. Но где Чак? Оказалось, она высадила его у «Литтл Ричардс», закусочной на Дуглас Авеню. Наверное, она заранее поняла, насколько болезненным будет это прощание для папы. Хотя они с Чаком вполне ладили, близкими их не назовёшь — и мама решила оградить своего нового мужчину от старого, когда одна, с храбростью, въехала в наш двор, чтобы распустить наше братство Мужчин Граффинов.

Без сомнения, именно это событие стало поворотным моментом, который определил путь нашей семьи на многие поколения вперёд.Мы переезжали в Лос-Анджелес. Два кампуса "Университета Граффина" теперь должны были оказаться по разные стороны континента. Мы обняли папу, как всегда по воскресеньям. Но в этот раз всё было иначе.

С заднего сиденья я наблюдал, как мама, уже было направившаяся к машине, вдруг развернулась и пошла обратно, туда, где мы оставили папу у двери гаража. Но он не ушёл внутрь. Он стоял и смотрел ей вслед. А потом я увидел нечто столь неожиданное, что это потрясло меня до глубины души. Они обнялись. Мама и папа. Я видел, как они обняли друг друга.

Это был единственный раз в моей жизни, когда я видел, как мои родители держат друг друга в объятиях. Такое радостное, по сути, явление — родительское объятие — в нашей семье навсегда оказалось связано только с грустью. Когда мама вернулась в машину, её глаза были полны слёз. Она вытерла их, попыталась стряхнуть с себя хрупкость и сказала:

— Поехали, дети. Я оставила Чака в «Литтл Ричардсе».

В этот момент я понял: это не просто очередная воскресная «смена родителя». Я не чувствовал страха — только тяжесть эмоций, но при этом ощущал себя в безопасности рядом с мамой, которая, казалось, знала, как поступить правильно.

Я и представить не мог, что предстоящее путешествие станет не просто пятидневным переездом через всю страну, а началом новой жизни, не похожей ни на что из того, что мы считали нормальным. Новая траектория уже была проложена — с ситуациями, о которых мы и не мечтали, с трагическими потрясениями и планами, которые так и останутся на бумаге.

Таковы были смиренные истоки панк-одиссеи.

Всего в одиннадцати милях от папиного порога начиналась трасса I-94. Мы ехали по улицам, обрамлённым тротуарами, по серому бетону, останавливаясь на каждом светофоре. Никто не говорил. Августовское солнце медленно клонилось к закату, а вместе с ним затухало настроение расставания и растущего раскола в нашей семье. Наконец, появился съезд на шоссе, и мотор маминого Бьюика под капотом рванул нас вперёд, вдавив в спинки сидений.

Передо мной, каждый раз, когда я выглядывал из-за переднего сиденья, открывались новые картины — свежие, незнакомые, манящие. Появилось волнение, которое начало понемногу стирать скучную тоску в зеркале заднего вида.

I-94, потом I-80, потом Де-Мойн и кто знает, что дальше?

Я знал только одно: мы едем на запад. А это значило, что каждый день путешествия солнце будет садиться прямо перед нами, опускаясь за ленту шоссе и за названия городов, которые теперь были делом тех, кто сидел впереди — наших капитанов.

Некоторые, возможно, помнят времена, о которых я рассказываю: бесконечно длинные участки межштатных шоссе, лишь недавно очищенные от мусора, который годами выбрасывали из окон небрежные водители — словно в пути они находились не в машине, а в мусорном баке на колёсах.

Никаких гарантий, только сюрпризы — когда штурман решал свернуть на ближайший съезд, не знал, что ждёт впереди.

Иногда это была бензоколонка, иногда — придорожный рынок вроде Stuckey's . А если повезёт — Waffle House , Denny’s , или, что уж совсем праздник, Big Boy .

Stuckey's — это американская сеть придорожных магазинов, распространённая на юго-востоке, юго-западе и Среднем Западе США. Основана в 1930 году.

Waffle House — это американская сеть ресторанов, насчитывающая более 2000 заведений в 25 штатах США. Большинство из них расположены на Среднем Западе и Юге страны, где Waffle House является региональным культурным символом.

Denny's — это американская сеть ресторанов с обслуживанием за столиками в стиле классических закусочных. Основанная в 1953 году как пончиковая под названием Danny's Donuts в Лейквуде, штат Калифорния, Denny’s со временем выросла в одну из крупнейших сетей семейных ресторанов с полным обслуживанием в США.

Big Boy — это американская сеть ресторанов с неформальной обстановкой. Название Big Boy, его фирменный стиль и меню ранее лицензировались различным региональным франчайзи с собственными названиями. Отсюда и названия, следующие далее по тексту - Marc’s Big Boy, Frisch’s Big Boy, Bob’s Big Boy.

Каждый штат называл эту франшизу по-своему, и мы быстро научились ориентироваться по этим названиям. Увидели Marc’s Big Boy — значит, всё ещё в Висконсине. Увидели Frisch’s Big Boy — аллилуйя, мы в Индиане! Конечно, покидая "землю Марка", мы и не подозревали, что в Калифорнии нас ждёт ещё один сюрприз — Bob’s Big Boy.

Тогда не существовало ни GPS, ни экранов с маршрутами и списками ближайших кафе и заправок.У нас была лишь папка с бумажными картами да парочка устаревших справочников от Ассоциации американских автомобилистов, разбросанных на коленях у Чака, пока мама напевала под радио и вела нас к следующей точке маршрута — где-то в Айове.

Первая ночь принесла с собой тоску по дому и странное, щекочущее ощущение, будто ты попал не туда. Мы приехали затемно — в незнакомый район, к одному из маминых коллег, слишком уж гостеприимному, но, в то же время, откровенно уставшему от нас. Утро мы встретили с оптимизмом — впереди был путь в Денвер.

Наша капитанша решила не продолжать путь по I-80 через Де-Мойн, а повернула на юг, чтобы выйти на I-70 в Канзас-Сити.

Возможно, потому что Канзас-Сити в то время переживал некое «возрождение». Город вливал миллионы в пиар, пытаясь изменить свой образ — из Столицы Коров превратиться в сияющий мегаполис. В августе того же года, всего через несколько дней после нашего визита, некий калифорниец по имени Рональд Рейган вышел на сцену Кемпер-арены и произнёс речь, с которой начался его политический взлёт — вплоть до Белого дома.

Но Республиканская партия маму не интересовала. Значит, была другая причина, по которой она выбрала именно этот маршрут. I-70 была в новостях в том году. Самое свежее из межштатных шоссе, завершённое лишь в 1970-м, и именно в год нашего путешествия оно было объединено с US-50 — проект, стоивший миллионы на восстановление и перекладку асфальта.

Мама, как умелый и отважный капитан, обожала водить и терпеть не могла разбитые просёлочные дороги. Так что не удивительно, что она выбрала самый ровный и новый путь в Денвер — через Канзас-Сити.

Кроме того, Канзас всё-таки считался частью Среднего Запада, как и Висконсин. А значит, для путешественницы из Индианы он казался чем-то родным, почти домашним мостом на Запад в нашем маленьком семейном исходе.

Но, возможно, Канзас-Сити манил маму и Чака ещё по другой причине. Всё-таки именно там родился один из стилей джаза. Для мамы, ценителя музыки, и её любимого музыканта это звучало как что-то родное и притягательное. Наверное, они надеялись, что местные окажутся такими же открытыми, что и мы, — любителями джаза, гуманистами в душе, понимающими.

Правда?

Как бы не так. Вся эта «святость джаза» оказалась пустым звуком. Скоро на вкус мы прочувствуем всю горечь Канзаса — и всё хорошее, что ещё оставалось у нас в памяти об этом штате, потускнеет. Какова бы ни была мотивация, мама тогда ещё не знала, что направляется в землю, где дальнобойщики с удовольствием устраивают охоту на «смешанные» пары.

В 1976 году система автомагистралей ещё не баловала путешественников тем комфортом, к которому мы сегодня привыкли. Никаких вам фирменных "сервисных станций для тур-стов", никаких "зон отдыха" с пикниковыми столами и барбекю для всей семьи, никаких "дружественных к автомобилям" придорожных кафе. Большинство съездов с трассы были пустынны: лишь перекрёстки с какими-нибудь окружными или межштатными дорогами.

Где-то можно было найти заправку — с редким выбором сладостей, хлебом, нарезкой и, если повезёт, с фирменными для штатов Среднего Запада бутылками молока. Мы называли их homo gals — то есть гомогенизированные бутылки двухпроцентного молока, предназначенные для безопасного хранения и транспортировки.

Дальнобойщики всегда знали, где искать "грязные ложки" — такие маслянистые забегаловки с крепкой едой и дешёвыми ценами. Во многих штатах они были настоящими инсайдерскими клубами, с атмосферой элитарности, где общение шло исключительно через закрытую сеть по рациям. Семьям там вроде как не отказывали в обслуживании, но и не особенно ждали их как постоянных клиентов.

Недалеко от Канзас-Сити мы остановились на заправке.

По другую сторону дороги, напротив, находилась забегаловка, рядом с которой жарилось на солнце несколько грязных грузовиков, гудящих в ожидании своих водителей. Мама заправляла старенький Бьюик бензином,а Чак перешёл улицу, чтобы достать нам в дорогу молочные коктейли или хотя бы что-то пожевать.

Я, конечно, не могу заявить это как юридический факт, но сидя на переднем сиденье и выглядывая в маленькое форточное стекло, я бы, пожалуй, поставил хорошие деньги на то, что Чак был единственным чёрным человеком в радиусе многих миль.

Наше либеральное воспитание, пропитанное духом интеграции и равенства,сделало нас с братом абсолютно нечувствительными к мысли,что само присутствие Чака в этом заведении могло быть воспламеняющимся, как пары этилированного бензина рядом с искрой.

Мы понятия не имели, каковы были местные "нормы", а мама, как оказалось, сильно ошибалась, приписывая этим людям — на этом конкретном съезде с шоссе — великодушие и родственные души.

Это был сельский Канзас.

Мама никогда не жила вне северного Среднего Запада, но отлично понимала, насколько глубока в стране расовая неприязнь.На своём посту административного лидера она прилагала огромные усилия, чтобы балансировать социальное неравенство и привлекать женщин и людей с другим цветом кожи к участию в самых важных академических проектах и рабочих группах.

Ещё задолго до того, как об этом стали говорить в вечерних новостях, она внедряла и отстаивала равную оплату труда для женщин,а также продвигала позитивную дискриминацию для меньшинств.

Мама не была наивной, она не питала иллюзий насчёт того, какие проблемы мог вызвать её межрасовый брак. И всё же она оставалась смелой — без страха и без колебаний направлялась на запад,по незнакомым дорогам и через неизведанные регионы.

Нас с братом никто никогда не предупреждал о том,что где-то могут существовать подпольные волны ненависти, или что некоторых людей может довести до ярости само существование "смешанных" пар. Мы понятия не имели, что зависть и озлобленность могут толкать некоторых к насилию лишь потому, что кто-то осмелился любить и быть любимым вне расовых границ.

Чак вернулся к машине с несколькими закусками и выражением явного беспокойства. Он настоял на том, чтобы мы скорее ехали дальше и выезжали на шоссе. Когда мама достигла крейсерской скорости, Чак заметно нервничал на пассажирском сиденье, а мы заметили, как сзади приближаются три фуры с полуприцепами. Мама тревожно взглянула в зеркало заднего вида. Обычно она не склонна сеять панику, но я почувствовал, как она слегка надавила на педаль газа, выжимая всё, на что был способен её Бьюик, при семидесяти милях в час. Я обернулся и увидел, как несколько грузовиков Кеворт быстро догоняют нас.

Привыкший к академической традиции рационального анализа, я попытался подумать: может, они просто торопятся? Но мама продолжала беспокойно посматривать в зеркало, и я вспомнил, что мы всегда обгоняли грузовики в правом ряду, а не наоборот — не когда они обгоняли нас на пустой дороге.

Человеческая история полна несовместимостей: религия и наука, образование и рабство, расизм и либерализм. Когда я пытаюсь восстановить своё детское беспокойство на трассе I-70 в возрасте одиннадцати лет, я сталкиваюсь, пожалуй, с самой универсальной несовместимостью: страх и разум.

Вокруг — только открытые прерии. Полоса встречного движения была далеко по ту сторону широкого разделителя из травы. Казалось, кроме нас, на этой стороне дороги не было ни одной легковой машины. Когда я почувствовал, как машина сбавляет скорость, страх начал подниматься во мне. Маме пришлось притормозить, потому что обе полосы впереди теперь были заняты двумя фурами, едущими рядом, как будто они намеренно координировали какую-то зловещую хореографию.

— Это старый техасский заслон, — сказал Чак.

— Иисусе Христе! — выругалась мама, и это значило, что все разумные объяснения закончились.

Я съёжился на заднем сиденье, ужас охватил меня, я натянул свою любимую дорожную подушку на голову. Когда я всё же приоткрыл глаза и выглянул в окно, прямо надо мной высилась кабина одного из догнавших нас грузовиков.

— Они загоняют нас в коробку! — крикнула мама.

В те времена я обожал грузовики. Часы моего «тихого времени» у папы я проводил за своим письменным столом, рисуя и раскрашивая всевозможные машины — танки, самолёты, гоночные автомобили и, конечно же, фуры, которые мы часто встречали на I-94. Но это дружелюбное восприятие грузовиков было жёстко поставлено под сомнение, когда я оказался лицом к лицу с водителем фуры Мак, который поравнялся с нашей машиной. Мы неслись, казалось, на восьмидесяти милях в час, и его грузовик приблизился буквально на несколько дюймов к моей двери.

Водитель посмотрел вниз, прямо на моё лицо, застывшее от страха и недоумения. Слёзы и ужас, исходившие от меня, не смягчили ярости, которую я увидел на его лице. Толстый бородатый мужик, с искажённым от ненависти выражением, стиснутыми зубами и прищуренными, злобными глазами. Я никогда раньше не сталкивался с такой ненавистью, с таким бешенством. Я был в полном замешательстве. Казалось, он намеревался нас убить — меня и всех, кто находился в машине.

С медленно ползущей фурой впереди, чёрным Маком справа и третьим грузовиком, подбиравшимся сзади к самому нашему бамперу, казалось, что нас вот-вот протаранит. Ни один морской капитан в шторм не справился бы с ситуацией лучше, чем мама. Сохраняя полное хладнокровие, она попыталась уклониться от столкновения с этими заговорщиками с рациями, которые явно пытались устроить аварию на трассе I-70.

Прошла вечность — хотя на деле, вероятно, не больше минуты — и бородатый дальнобойщик поравнялся с пассажирским окном Чака, опустил своё и стал махать пальцем, указывая на него с угрожающим посланием. В следующее же мгновение фура резко дёрнулась влево, словно собиралась зацепить переднее крыло машины. Мама успела среагировать и выкрутила руль влево — нас вынесло на ухабистую разделительную полосу.

Резко затормозив, мама создала позади нас облако рыжеватой пыли и песка, которое быстро догнало и окутало нас. Мы все с глухими ударами прижались к дверям, сиденья закачались от резкого торможения, колёса юзом проскальзывали по неровной поверхности, пытаясь хоть за что-то зацепиться. Нас мотало из стороны в сторону — тогда ведь никто не пристёгивался ремнём. Гравий громко стучал в арки, но этот звук тут же потонул в реве клаксонов, которые издали прощальный крик из уносящихся в закат грузовиков, завершивших своё грязное дело.

Машина остановилась. Все замерли. Мама тяжело дышала, вцепившись в Чака. Никто почти ничего не сказал, но мама, как всегда, постаралась объяснить нам, что произошло.

— Мама, что ты им сделала? Почему они разозлились? — спросил я.

— Ничего, милый. Они просто… предвзятые, — тихо сказала она.

Я и представить не мог, что такое поведение может быть вызвано лишь тем, что наша семья — «смешанная». Мы никогда не говорили о том, что есть люди, которым это кажется запретным.

Когда пыль медленно осела, я взглянул на лицо мамы, отражённое в зеркале заднего вида. Её глаза были устремлены вдаль — так человек смотрит, когда задаётся вопросом о собственном бытии и пытается осмыслить важность пережитого. Наверное, её мысли в тот момент были тяжёлыми и тревожными.

Всего два дня в пути, и тревога перед неизвестностью уже проявила себя во всей полноте. Мы двигались в сторону культуры, которая нам была незнакома. Подойдут ли калифорнийцам идеи и образ жизни университетских восточных академиков? Оправдает ли себя побег от заскорузлого религиозного воспитания Среднего Запада и неудачного брака, расцветёт ли межрассовый союз в условиях свободы и любви Лос-Анджелеса, или же увянет под тяжестью стигмы и осуждения? И как отразится на нас, детях, жизнь между двумя штатами — учебный год в Калифорнии, лето в Висконсине?

В тот момент, на безымянном отрезке шоссе посреди Канзаса, наш старенький «серый кит» стоял, будто выброшенный на рукотворный пляж, шириной в сотню ярдов, между двумя лентами асфальта. Там, за встречной полосой, было спасение — дом, и стоило повернуть назад, и через пару дней мы снова были бы в знакомых краях. Но мама собралась с духом. Она повела этого кита дальше — на запад, в неизвестное будущее, которое сама решила для нас открыть.

Тем не менее, освобождение от всевидящего ока семьи, удушающих религиозных ожиданий, от узколобия провинциальной жизни на Среднем Западе, от пут неудачного брака — всё это в этот момент было встречено тяжёлым грузом. Разочарование, мелькнувшее на лице мамы, хоть и на мгновение, вызвало у меня тревогу. Но она взяла себя в руки и с удвоенной решимостью продолжила движение к лучшему будущему, обогащая нас тогда даже вопреки нашему собственному пониманию. В её стремлении сбежать был и рациональный смысл: нас ждала университетская среда — знакомая и почти родная. Это ведь и была наша семейная традиция, заменявшая нам религию, в которую мы верили.

Через минуту-другую, когда пыль осела, мама вновь перевела рычаг коробки передач. Бьюик подпрыгнул, разгоняясь, и вскоре снова влился в поток по западному направлению I-70. Мама и Чак почти не разговаривали, но оба понимали, насколько смертельно опасным мог быть тот всплеск дорожной ярости. Их любовь сама по себе была социальной угрозой в некоторых частях страны, и никакой словесный разбор ситуации не смог бы уберечь нас, детей, от реальности расизма.

Мы никогда откровенно не обсуждали факты или последствия их отношений. Нас с детства учили, что расовая принадлежность не имеет особого значения, пока тебе не безразличны страдания людей. Нас учили воспринимать человечество как единую семью, а предрассудки — как нечто абсолютно несовместимое с этим пониманием. Поэтому мама не стала высказывать злость или разочарование в адрес расистов, только что покушавшихся на её жизнь и благополучие её семьи. Сделав это, она лишь придала бы вес той ненависти, которую стремилась из корня уничтожить. Вместо этого, с поразительным самообладанием, она поступила так, как считала наилучшим для нас всех в момент кризиса: просто перевела тему.

— Сколько миль до Денвера, Чак?

Наверняка в этот момент мама надеялась, что наш новый дом на Западе окажется более дружелюбным.

На заднем сиденье моё воображение работало на пределе. Страх понемногу рассеивался под действием маминой отваги. Но с волной эмоций пришло и глубокое внутреннее размышление, ставшее с тех пор моим постоянным спутником. Я начал осознавать, что «там, снаружи» существует целый мир обстоятельств, и моя задача — принять это и сделать с этим что-то осмысленное. Я стал понимать, что, как бы мне ни хотелось остаться в безопасности — в знакомом мире папиного дома и родного двора, — есть силы куда более мощные, которые тянут меня прочь, в другой мир, полный неизвестных опасностей и приключений.

Я чувствовал себя бессильным, но, к удивлению, это чувство быстро сменилось чем-то вроде бодрой надежды, пока наш прожорливый мотор вновь набирал скорость. Мир был велик, путь — долгим, и я чувствовал восторг, будучи старшим помощником своего капитана. На мамины плечи легли все тяжести — развод, межрасовые отношения, эмиграция на Запад. Но, возможно, самый тяжёлый крест нёс второй пилот — Чак, ведь он втайне понимал, насколько табуированной была его любовь в таком расистском мире.

Несмотря на тревоги, нас вела вперёд постоянная западная тяга и успокаивающее гудение двигателя авто. Мы неслись прочь от места нашей недавней стычки.

Оставляя позади размеренную, веками незыблемую жизнь Среднего Запада, я глядел вперёд — туда, где впервые в жизни передо мной вставали настоящие горы: гряда Фронт-Рейндж. Настоящие горы! Прямо впереди, за лобовым стеклом — моя жизнь, моё будущее, стремительно приближаются! Возвращения не было. Моя судьба должна была разыграться среди тектонических плит Запада.

►Главы опубликованные ранее: vk.com/topic-54079626_55980483
►Bad Religion Post's: vk.cc/ayyN0G
►Interesting Punk Литература: vk.cc/7B6RiT
#punkparadox #badreligion #greggraffin #interestingpunktranslator #interestingpunk