Всем привет!

Перевод книги "Панк-парадокс" приблизился к части 2.

9. НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО…
После вчерашнего панк-приключения в Вествуде я проснулся типичным субботним утром в Сан-Фернандо Вэлли: солнце уже палило с неба, хотя было всего 10:30 утра, по соседству лаяли собаки, раздавался мерный гул газонокосилок — отцы семейств начинали свои субботние обязанности, а дети из соседнего двора плескались в бассейне. Бесконечное лето — для тех, кто не знает другой жизни.
Моё позднее пробуждение по выходным в подростковые годы было вызвано не похмельем, а монотонностью — той самой монотонностью, что перекликалась с отсутствием сезонов в здешней погоде. В Висконсине осенью каждый новый день приближал меня к зимнему затишью. А весной каждое утро прибавляло веры в приближающийся рай длинных дней и вечного пребывания на улице. Там волнение встречало тебя с самого утра, стоило только встать с кровати. Но в Лос-Анджелесе нельзя полагаться на погоду как на источник вдохновения: она всегда одинакова! Поэтому воля к действию должна рождаться где-то изнутри. Та жизненная сила, что питает стремление к достижению, должна была просыпаться впереди меня, если я когда-нибудь хотел вставать пораньше.
Но для подростка в 1981 году — это была слишком высокая планка. Не имея чёткой стратегии в жизни и при этом не имея уважительных причин для лени, я, должно быть, казался ничтожеством для учёных и взрослых из круга общения моей мамы. Мне было, впрочем, всё равно, хотя ощущение, что мне надо как-то доказать свою состоятельность, всё же жило во мне. Я хотел произвести впечатление на взрослых — так же, как мы в детстве старались повторять шутки из Monty Python, чтобы профессора в соседней комнате смеялись и ценили нашу раннюю «одарённость».
Я играл в группе, но этого было недостаточно. Панк-группа никак не могла принести уважение. Участие в панковском бунте против полиции тоже не добавляло мне очков в глазах мамы, поэтому я решил оставить вчерашние выходки при себе. Я, если честно, и не считал это весёлым или захватывающим. Художественная выразительность панк-рока действительно заслуживала уважения в этической атмосфере нашей семьи. Но прошлой ночью не было ничего художественного. Только мир жестокости, несправедливости, племенного мышления и насилия — всё это темы, которых в наших академических кругах тщательно избегали. В университете Грэффина учили поп-арту, театру, английской литературе, а администрация активно продвигала идеи интеграции и разнообразия. Как я мог примирить своё участие в панковской тусовке с теми высокими стандартами, в которых меня воспитывали?
Пока большинство моих друзей отсыпались после похмелья, я вылез из постели и сел за свой письменный стол. Я взвалил на себя серьёзное, добровольное задание по чтению. Моё место было не более чем складной стол с хлипкой столешницей из ДСП и подходящим по дизайну стулом. Ширины хватало, чтобы выстроить в ряд несколько книг в мягкой обложке, из которых начала складываться моя личная библиотека по естественной истории: The Antecedents of Man Лё Гро Кларка, The Ascent of Man Якова Броновски и Origins Ричарда Лики.
Хотя я активно просматривал эти книги в поисках идей для песен, ни одну из них я не прочёл целиком от начала до конца. Мне было стыдно за своё нетерпение, за то, что я не умел читать вдумчиво и последовательно, как положено настоящим интеллектуалам. Поэтому я заставил себя прочесть одну внушительную книгу от корки до корки — пусть даже я мог уделять ей всего час в день. К счастью, для этого подвига я выбрал отличное произведение, которое позже принесло мне авторитет. Это было Путешествие на Бигле Чарльза Дарвина.
Каким-то образом я смог уловить в повествовании Дарвина сюжет, подходящий панк-рокеру. Вот человек, воспитанный своими интеллектуальными, высокообразованными родителями с расчётом, что он станет священником — его даже отправили учиться в Кембридж именно с этой целью — а он в итоге отверг богословскую школу и исчез из общества на долгие годы, отправившись в кругосветное путешествие как натуралист. Его окончательное «да пошли вы!» проявилось в том, что он опроверг теологическое толкование природы как разумно устроенное. Он сделал это, выдвинув современную светскую, научную концепцию — эволюцию, в которой нет места ни богам, ни высшему замыслу, ни какой-либо цели.
Каждое субботнее утро я читал по чуть-чуть из натуралистических трудов Дарвина, и это приносило мне удовлетворение. Это была оригинальная область знаний, о которой в Грэффинском университете почти не говорили. Я стал местным экспертом. Вскоре я приобрёл карманное издание Происхождения видов того же автора, и оказалось, что читать его от начала до конца непросто. Но я почерпнул достаточно, чтобы в целом понять суть, и смог интегрировать эти знания в курс биологии, который я проходил в школе. В то время в учебной программе школьной биологии Объединённого школьного округа Лос-Анджелеса не было отдельной темы об эволюции. Поэтому я спросил учительницу, можно ли мне сделать презентацию на тему эволюции, и она согласилась. Это была моя первая лекция по данному вопросу, и состояла она из слайд-шоу с фотографиями черепов, взятыми из моих книг, которые я представил как хронологию человеческой эволюции. Я получил «пятёрку» по биологии — предмету, в котором не был специалистом ни профессор (папа), ни администратор (мама). И это, конечно, заставило и профессора, и администратора гордиться мной!
А как же мои друзья по панку? Пока я углублялся с Дарвиным в дебри Пантанала, они всё ещё отсыпались после похмелья. Как я мог оправдать какой-либо академический успех, сочетая его с развратом и безрассудством панк-образа жизни? Мы с участниками группы хорошо ладили в музыкальном плане, но образование их особо не интересовало.
К счастью, у меня была подруга по имени Джоди, которая с энтузиазмом поддерживала мои интеллектуальные стремления. У неё тоже были разведённые родители, но жила она в более зажиточном, верхне-среднеклассовом районе под названием Шерман-Оукс. Джоди приезжала на панк-концерты на BMW, но, как и я, на самом деле не вписывалась в агрессивную атмосферу панк-тусовки. Джоди успешно получила грант от NEH (Национального фонда гуманитарных наук) на изучение какой-то малопонятной французской темы и подбила меня тоже подать заявку.
— «Они дадут тебе типа тысячу баксов, чтобы ты съездил в Смитсоновский институт!» — сказала она.Я сразу вспомнил кучу пробелов в своём познании, которые хотел бы изучить — может, дополнить свой учебный материал... Хм, а заодно купить ботинки и кожаную куртку на эти $1,000.— «Ладно, можешь сделать мне ксерокопии заявок?»
Джоди достала мне все формы. Но она не могла помочь мне написать успешное заявление. Мою заявку благополучно отклонили. У Джоди были хорошие рекомендательные письма от школьных консультантов, а я «импровизировал» и вообще не знал, кто у нас за консультантов отвечает. Хоть Джоди и не смогла помочь мне получить грант, она всегда поддерживала меня и вселяла ощущение, что стремление к знаниям — это круто.
У себя в комнате я ясно осознавал, что мне повезло. У меня был дом — место, куда можно было сбежать от беспорядков и жестоких улиц Голливуда, — убежище, где я мог собраться с мыслями и осмыслить, что произошло прошлой ночью. У многих панков не было такой роскоши. Некоторых из моих сверстников родители выгнали из дома за то, что они не соответствовали строгим семейным стандартам приличного внешнего вида, правильного поведения и религиозных убеждений. И чаще всего именно эти ребята страдали больше всех — от полицейского насилия или от нападений со стороны других группировок. Им некуда было бежать — и приходилось зализывать раны в городских подворотнях и подстриженном кустарнике городских парков.
Панк был классовой войной. Несмотря на свои декларации о равенстве и общности, в реальности — по крайней мере в Южной Калифорнии — всё подчинялось дарвиновским принципам, что делало суть панка внутренне противоречивой. Через борьбу, войну, распри и конфликты происходил прогресс. Мы с друзьями могли двигаться вперёд, избегая драк, в то время как те, у кого не было никаких ресурсов, занимались всей грязной работой и страдали во имя панка. Они вряд ли когда-либо собрали бы собственную группу — скорее всего, их ждала Скид-Роу. Парадокс мальтузианской метафоры — прогресс через страдание — нависал над созданием этой субкультуры, отмеченной саморазрушением многих её представителей. Таковы были социальные круги, в которых я теперь вращался.
Тяжёлые размышления о моём окружении бродили в голове и вызывали у меня жажду знаний и стремление к творчеству. Именно философская мотивация удерживала меня одновременно и в панк, и в академической среде. Уличная жизнь по вечерам и романтика игры в группе были ощутимыми дарами, которые делали подростковую жизнь вполне сносной — они служили своеобразным пластырем, прикрывающим боль, оставшуюся после недавних потрясений в моей разбитой семье.

►Главы опубликованные ранее: vk.com/topic-54079626_55980483
►Bad Religion Post's: vk.cc/ayyN0G
►Interesting Punk Литература: vk.cc/7B6RiT