ВЫБОРГ – ФИНЛЯНДСКИЙ

Игорь Лужецкий. Специально огороженный

Да, я знаю, что название этого текста – слишком дерзкая отсылка к классическому труду Ерофеева, но, тем не менее.

Мераб…как много в этом слове для сердца моего слилось. Да, я сейчас буду говорить о том, что я люблю. И о человека, которого я, в великой дерзости считаю одним из своих учителей. Хотя, конечно же, я не был с ним знаком, но довелось общаться с теми, кто знал его лично.

Мамардашвили ценен для меня тем, что один из тех немногих, кто показал, что возможна философия на русском языке. Смотрите, я рос на французах и немцах. И страшно комплексовал по этому поводу, ибо Россия – страна с богатейшей культурой, а вот философии своей нет. Сначала она почти не родилась, а потом у нас ее старательно добивали.

Почему она не родилась – понятно. В Средние века у нас не было своих университетов, по массе причин. Но философия живет именно там, в университете. Уточню, в свободном университете. В XIX веке у нас она начала зарождаться, но ближе к его финалу. А потом и революция подъехала, а с ней и институт философии АН СССР, о котором очень хорошо сказал доктор А.С. Арсеньев: «С начала 1953 года я стал сотрудником Института философии АН СССР и воочию увидел культурный, теоретический и нравственный уровень людей, возглавляющих советскую философию. В их руках (и в руках карьеристов помельче, несть им числа) „марксизм-ленинизм“ стал своеобразным „Молотом ведьм“, которым сокрушали все подряд: биологию, генетику, психологию, кибернетику, всех инакомыслящих, а также просто мешающих собственной карьере (и, — хочется продолжить по М. Е. Салтыкову-Щедрину: „всех тех, кто унылым видом своим смущает благонамеренность обывателей“). Ложь, невежество, хамство, цинизм с помощью „марксизма-ленинизма“ маскировались под принципиальность, преданность делу, и тому подобные добродетели».

Дело вот в чем. Старую гуманитарную профессуру разогнали до скорости философского парохода или поезда в Сибирь, а новую создали ускоренными темпами в институте красной профессуры, который просуществовал с 1921 по 1938. О, это было удивительное место. Из среды социально близкой туда набирали молодежь и готовили их на роль преподавателей марксисткой философии, такой же точно экономики и такой же истории. Делали из рабочих или деревенских парней интеллектуальную элиту за полчаса.

Потом это макабрическое детище Покровского, к сожалению не исчезло, но превратилось в Высшую школу марксизма-ленинизма, а потом еще в какую-то шарагу, название которой мне было лень уточнять, ибо оно того не стоит.

Так вот, сильные гуманитарии выживали в этом интересном мире с большим трудом и, зачастую, вопреки. Историкам здесь везло сильнее, ибо у них была за плечами историографическая традиция и конкретный предмет исследования. Вполне можно было вознести хвалы руководящей роли родной партии в начале книжки, а дальше уже писать по делу. К слову, там почти все и делали.

А вот философам в этом смысле было сложнее. Даже если это честные философы-марксисты. Но именно философы, а не партийные функционеры. Тут можно вспомнить Эвальда Васильевича Ильенкова, который, с моей точки зрения, является наверное лучшим российским философом-марксистом. В 1953 году он вздумал вести семинар на философском факультете МГУ. Семинар был посвящен логике «Капитала» Маркса. И маститая профессура, проводя проверку преподавания общественных наук и идейно-воспитательной работы (восхитительная формулировка) задавила семинар и его автора, найдя в нем «рецидив давно разгромленного и осуждённого партией меньшевиствующего идеализма». Студенты молодого преподавателя слишком увлеклись чистой наукой и чистым мышлением и, как оказалось, давно не читают советских газет. Это не шутка.

Ему придется уйти из МГУ, его книги будут резать, то талант был такой силы, что не печатать их будет невозможно. С Ильенковым мирились, иначе не скажешь, его терпели. Но как быть философу, если тебя лишь терпят, не дают высказаться до конца. В его биографии меня удивляет только то, что он перерезал себе горло в 55 лет, а не раньше.

Так вот, философы той поры, настоящие, большие, случались, как мне кажется, вопреки. А случившись, старались уходить в филологию, психологию, искусствоведение или историю. Оставаться чистым философом было тяжело. Кто хотел философии и не хотел рукоплескать президиумам, уходил в гносеологию или логику. О социальной философии можно было забыть.

По этой причине Лосев, Аверинцев, Ильенков, Мамардашвили и Щедровицкий (при всем моем сложном к нему отношении, которое, все же, скорее негативно) являются для меня редкими и дорогими жемчужинами, которыми я восхищаюсь уже за то, что они были.

Вообще, на эту тему стоит прочитать «Историю историка» Гуревича. Там не про институт философии, но про то, что творилось на соседней полянке. Сильно поможет сложить в голове картинку.

Ну а теперь перейду к самому Мерабу Константиновичу – русскому Сократу. Нет, Сократ он не по той причине, что сделал столько же, а пой причине, что он почти ничего не написал. Он говорил. Есть философы, которые мыслят в тиши рабочего кабинета, а есть те, мысль которых живет в процессе проговаривания текста. Так вот, он из вторых.

Кроме того, говорить в СССР для философа было проще, чем писать. Пока ты в аудитории, ты наедине с мыслью и аудиторией, ты свободен и чуть меньше занимаешься самоцензурой. Потом с магнитофона запись снимаешь и получаешь прекрасный курс лекций. Самые сильные книги Фуко, к примеру, сделаны по этой схеме, так что тут Мераб был не одинок.

Так вот, Мамардашвили занимается философией вслух. И делает это опираясь как на философские тексты, так и на литературные. У него есть прекрасные курсы, посвященные Канту, Декарту, Прусту. И в этом смысле он классический средневековый лектор. Он читает текст с аудиторией и промысливает прочитанное в слух. С него (за что я ему отдельно и особо благодарен) можно снять схему, метод философствования.

Мамардашвили не занимался историей философии, чем отличался от большинства университетских преподавателей, он занимался ею самой. И за его мысль можно было ухватиться. Он учил философствовать самостоятельно. И в этом его великое достоинство. При этом, но не только учитель философии. Как философа его очень интересует теория познания. Что мы знаем на самом деле, когда мы это знаем и с чего мы взяли, что мы это знаем. И этот свой философский интерес он прекрасно встраивает в свои курсы. Это проходит там красной линией. Что сильно помогает становлению у себя того, что сейчас принято называть критическим мышлением.

И его книги сохраняют это обаяние мастера, который при тебе идет по спирали мысли, увлекая за собой. Скажем так, если бы я прописывал курс философии и, по какой-то причине, не начал его с Платона, я бы начал его с Мераба.