ПЕРЕД ТЕМ, КАК…
Игорь Лужецкий. Специально огороженный
Дело было так. Моя коллега, влекомая к получению все наиболее высшего образования, опять пошла учиться. И в университете ей, само собой разумеется, попался курс философии. Точнее, она на него нарвалась, как нарываются на старую мину в лесу. Ничего не предвещало беды, а тут – пожалуйста, получите.
Взрывателем той мины был и остается преподаватель философии, который относится к делу с уважением, перетекающим в легкий фанатизм, а к студентам с безжалостностью: там такие задания – мое почтение коллеге. Заряд же мины трехсоставный: Хайдеггер, Сартр и Мамардашвили. То есть такой, что посечь может серьезно.
Так вот, драгоценная моя коллега на курс к нему попала и тем самым привела сию машину в действие. Как я понял, там вообще без шансов: дверь в аудиторию играет роль нажимного датчика. Ты наступил, а препод сделает все так, чтобы тебе хватило. Но это для студентов очного отделения. А она, увы, заочница. По этой причине была, не иначе, как в острой осенней фазе хронической филантропии, разработана система контрольных и заданий, которые, при должном их исполнении студентами заочниками, сами сыграют роль препода и взорвут студенту голову.
Коллега моя, будучи человеком весьма умным и столь же ответственным, пошла читать все, что ей было задано. Но вот беда. От философии она далека, как Выборг от Гибралтара и единственное, чего она добилась чтением – не взрыв мозга красотой мысли, а знатного ступора. Ну, знаете, такого, когда расползается ткань бытия, а натянутые канатами трансценденции обрываются и бессильными щупальцами умирающего кракена бьют по песку.
Ну еще бы, без подготовки и сразу Хайдеггера. С целью понять.
И вот, ловит она меня в электрическом поезде и говорит человеческим голосом: «Помоги, золотая рыбка, не то жить тебе с разбитым корытом». А дороги впереди – час. И деваться решительно некуда.
Разобрать философию трех представленных мужей за час, особенно с нуля – дело неблагодарное и невозможное. Хуже только рассказывать про реформу Лютера семиклассникам. Но можно рассказать о самих философах и попытаться пунктиром наметить то, что привело их к их философии. Попытаться в общих (предельно общих) штрихах набросать социальный и культурный контекст их высказываний. В каких условиях они говорили, к кому обращали свои слова, что там вообще вокруг творилось.
Итак, что вообще можно сказать об этой троице? Что их объединяет? Это философы ХХ века, философы-звезды, оставившие след или изрядно наследившие (это я о Сартре) и, можно сказать, что экзистенциалисты. Сартр и Хайдеггер – точно, а Мераб Константинович – не везде, но в лекциях о Прусте – вот точно.
Вообще для ХХ века тема бытия, экзистенции, личностного бытия, моего бытия, если угодно – одна из определяющих тем. По нескольким причинам. Во-первых, когда половина мира марширует рядами и колоннами в сторону чего-то общего и коллективного, очень хочется не потерять в этом единении себя, не раствориться. И я сейчас не только про тоталитарные и авторитарные режимы, но и про то, что Гассет называл массовым человеком. Во-вторых, когда рушится то, что казалось незыблемым (четыре империи, для начала), а на их месте восстает новое, объявляющее незыблемым (или, по крайней мере, тысячелетним) уже себя, то логично задаться вопросом, что же все-таки в этом мире есть подлинно. Что есть на самом деле. И тут, это почти «в-третьих», к вопросу о личностном бытии добавляется вопрос о бытии, как таковом.
Так вот, Хайдеггер, человек великой и страшной судьбы, которой я бы никому не пожелал. Его, как человека, достаточно трудно понять. С одной стороны, в 1927 году он пишет свой величайший труд «Бытие и время». Событие масштаба не меньшее, по размаху и глубине, чем, в свое время, как мне кажется, стала Сумма Аквината. Хотя нет, труд Аквината понятнее, стройнее и полнее. Но, так или иначе, «Бытие и время» оказало влияние на всех, кто в эту сторону думал после. С другой стороны, Хайдеггер, став ректором университета в 1933 году активно включился в чемпионат Германии по хайльгитлеру: толкал речи, размежовывался со старыми друзьями, воспевал немецкий дух, проклинал мировое еврейство. И это был тот же самый Хайдеггер, который написал то, что написал.
И у меня в голове очень долго не могли сложиться два этих Хайдеггера в одного. До того момента, как я посмотрел на него с несколько другой стороны. Смотри, это же немецкий романтик. Не по текстам, по образу жизни. Он влюбляется в великолепных женщин (один роман с Арендт чего стоил) пишет стихи, читает классиков на древнегреческом, а схоластов на латыни. Ему тесно в обыденном мире. Он в мире героев и предельных состояний. Ему нужно стоять на границе человеческой мысли, бросая проклятия в мировую бездну.
Если бы Бодлер написал свое стихотворение «Маяки» не про живописцев, а про философов, то доктору Мартину предназначалась бы та часть, что досталась Микеланджело. И было бы как-то так: «О Хайдеггер, мир грандиозных видений, где с гераклами в вихре смешались христы»… Как-то так. Да и исполинские тени, вызванные к жизни его пером, встают, послушные его воле. Может именно эта героика, проповедуемая нацистами, и оказала на него воздействие, не знаю. Разве что у них она была простенькая, быстрорастворимая, а вот у него все было по-взрослому.
И, как мне кажется, именно по этой вот романтической природе своей натуры он задается предельными вопросами. Что есть бытие? Не что в мире или за миром бытийствует, а именно то, что я сказал в самом начале: «что значит бытие»? Вопрос, что был бы предельнее, трудно себе представить. А он его ставит и отвечает. Отвечает предельно сложно, четко структурированно, но все равно сложно. Я пока не могу его понять. Точнее так, мне сложны его тексты, но я могу представить его, как человека, если начинаю мыслить о нем в гумбольдтовской парадигме, гласящей, что доктор философии сам по себе есть наивысшее из произведений искусств. Вот, в этом смысле Мартин Хайдеггер именно таков – предельный человек, титан. И тексты его предельны. И да, начать понимать его философию я бы советовал с чтения его поэзии. Это совсем не похоже на стихи в нашем понимании, но они, по-моему, прекрасны:
Разве кто-нибудь видел когда-нибудь орла в стаях?
Жить в Близи, значит: быть соседом;
Человек сосед смерти.
Смерть - это внезапный разворот сути забвения.
Мышление это не явленный глазомер для Непомысленного.
Кто говорит, не думает; так как он занят высказыванием.
Кто думает, не говорит; так как он должен считаться с забвением.
Кто ещё мыслит помысленное?
Человек нужен Бытию для смерти.
Смерть - это густая тень Бытия, отбрасываемая сутью человека.
Да, я тоже ничего не понял. Точнее, мне кажется, что понял, но развернуть это понимание в текст я не смогу, значит, я не понял. Но тут ведь вот что: бывает такое непонимание, когда тебе ясно, что высказывание пустое. Когда ты понимаешь, что что-то сказал глупец. А бывает такое непонимание, когда ты понимаешь, что глупец здесь – ты. Непонимание бывает проблемой говорящего, а бывает дефицитом слушающего. И вот мне кажется, что не понимая Хайдеггера я имею дело именно со вторым непониманием.