6 (ч.1)

Все случилось очень быстро. Белая машина подрезала меня, пришлось ударить по тормозам. Я сразу посмотрел на номер и понял, что это не случайно. Их было двое, они вылезли с разных сторон. Двигались очень быстро, мне показалось, что у них тела львов и головы людей. Первый замахнулся битой и ударил по лобовому стеклу, второй попытался открыть пассажирскую дверь.

– Ноги!

Я достал из-под сиденья Инны арбалет. Лобовое стекло треснуло, я направил арбалет в нужное место и поразил первую цель.

– Где второй?

Его не было видно, он куда-то пропал.

– Только что был.

– Поехали.

Как? Белая машина преградила путь, объехать невозможно, встала так, что заняла всю узкую дорогу. Мой «гольф» не сможет протаранить ее. Сдавать назад, развернуться? Других машин нет. Выйти и сдвинуть, убрать с пути?

Еще один удар по лобовому стеклу. Откуда он взялся? Я направил арбалет и пустил стрелу мимо, он успел увернуться и снова исчез из вида. На стекле теперь была огромная трещина, я удивлялся, как оно вообще выдержало два размашистых удара битой.

Я хотел выйти и пустить третью стрелу точно в цель, но даже в такой ситуации помнил, что нельзя выходить из машины. Выйду и все кончится, сначала надо завершить путь.

Он забрался на крышу и скреб по ней своими когтями, потом начал бить, но кроме небольшого искажения металла ничего не происходило, «гольф» держал оборону, я чувствовал, что это наша крепость, и пока мы в ней, ничего не случится.

Он прекратил бить и снова пропал, я не видел его в зеркалах. Я стал резко сдавать назад. Мы были в том месте, где мальчики били по мячу и попадали в машину, а сейчас здесь находились только мы, больше никого.

Что-то ударило снизу, через секунду он прыгнул на капот, размахнулся и снова хотел бить. В одной руке я держал руль, в другой арбалет. Я не прицеливался, выстрел попал в нужную точку. Нападавший отлетел назад и скорчился на асфальте.

Я еще раз посмотрел на номер. Да, он совпадал с номером черной машины.

– Эти.

Я сдавал назад, свернул во дворы, мы были в безопасности. «Гольф» немного пострадал, ничего критичного.

– Мы свернули.

Значит, не завершим седьмой круг, домой придется возвращаться другим путем, там не проехать, белая машина.

– Мы не вернемся.

– Ерунда.

– Это другой путь.

– Нет.

Почему ерунда? Почему «нет»?

Есть другие дороги, да хоть эта, через дворы.

– И вернемся на ту же улицу.

– Хорошо.

– Так просто?

– Да.

Она права, едем и все, не надо ничего выдумывать. Пора вернуться домой.

– И ты меня отпустишь?

– Отпущу.

Но я не хочу, чтобы она меня отпускала.

Помоги мне, не способному самому сделать выбор, решиться и вернуться туда, куда без тебя вернуться нет сил, и не дай малодушию взять верх над решимостью, помоги в готовности сделать то, что всем сердцем не желаю.

– Не хочу.

Инна достала коробку из бардачка и высыпала маленькие кубики с буквами.

– Это что?

Я знал, что это. Иногда мы играли в эту игру, составляли слова из выпавших букв.

– Давай.

Я не думал, слова сами возникали в голове.

– Гордыня.

Да, гордыня.

Я придумал эту фразу еще в детстве и повторял ее всегда, когда со мной кто-то соперничал.

Ты будешь первым, как Роберт Скотт.

Все знают эту историю, да? Но я хочу рассказать другую.

У меня не было друзей, эту роль исполнял воспитатель. За эту роль он бы не получил статуэтку.

Мне исполнилось двенадцать, отец придумал игру, в которую я погрузился с головой. Воспитатель был моим соперником. «Этот?» – спросил и рассмеялся. Я считал себя значительно лучше и умнее воспитателя.

Это было настоящее расследование. Отец предложил нам загадку. «ИМЯ библейского патриарха возвышается меж тысячелетних гостей, смотрящих друг на друга и нашедших покой меж двух улиц с четырьмя именами».

Сначала я подумал: «Чего?». Потом передал задание воспитателю. Он ухмыльнулся, как будто сразу нашел ответ. «Сколько у нас времени?». «Времени?». «Да». «Никакого времени. В этой игре время не имеет значения. Кто первым найдет слово, того я объявлю победителем».

Мы начали поиск. Я был уверен, что найду первым. «Поиск слова? Увлекательную игру выбрал ваш достопочтенный отец, очень увлекательную, мой инфант. Интересно, он сам или ему подсказала ваша мадам мадре».

Мадам Мадре? Серьезно?

Я долго думал над тем, с чего начать. Какой библейский патриарх, какие тысячелетние гости, какие две улицы с четырьмя именами? За что зацепиться? Что мог загадать отец? Это должно быть как-то связано с городом, он всегда хотел, чтобы все знали историю так, как он.

Начну с конца. Две улицы с четырьмя именами. Где в Петербурге две улицы с четырьмя именами? Надо искать те, что сменили названия, но их по привычке называют так, как раньше. Что это за улицы, откуда мне знать? Искал, никаких зацепок, ноль мыслей.

Через день я спросил воспитателя, далеко ли он продвинулся в поиске ответа. Посмотрел снисходительно. «Зайдите к отцу». Хорошо, к отцу. Постучался в его комнату, где он писал книги и которую называл кабинетом. «Продвинулся?». «Нет». Отец сказал, что воспитатель уже нашел первую составляющую, но пока не смог дать правильный ответ. «Удивительный человек», – и закрыл дверь перед моим носом.

Я никогда не понимал, почему отец так тепло относился к воспитателю и всегда восхищенно говорил о нем. Со мной он был сухим, не хвалил и уж точно не восхищался.

Инна снова вывалила буквы.

– Зависть.

Я завидовал воспитателю.

Прошло два дня. Я сделал сотни запросов и совершил две большие прогулки по городу в надежде, что это наведет меня на какие-то мысли. Не навело. Вечером я зашел к отцу. «Он нашел вторую составляющую. Странно, что еще не дал ответ. Даже не предположил». Отец спросил, как продвигаются мои дела. «Никак. Ничего». Он спросил, что я предпринимаю. Услышал про прогулки по городу. «Удачи», – сухо.

Когда я встретил воспитателя, он ухмыльнулся в два раза несноснее, чем обычно. «Мой юный друг, вероятно, вы уже отгадали загадку?». «Нет». «Какая тревожная оказия». Так и сказал, опять эта «оказия».

Сколько можно, Педди?

Он откинулся в кресле и стал разгадывать кроссворд в The New York Times, у нас хранились старые номера. Я взбесился, выхватил газету из его рук и разорвал на куски. «Инфант, что вы». Плюнул ему в лицо, у меня было много накопленной слюны. «Да что». Прыгнул на него и стал наносить удар за ударом.

– Давай!

Инна вернула меня в машину. Нужно составить еще одно слово из предложенных букв.

– Гнев.

– Они уже тогда были.

– Что?

– Перепады, приступы гнева. Ты же знаешь, я не очень.

– Что не очень?

– Не очень нормальный, поэтому перепады.

Зашифровать слово в кроссворде The New York Times и отправить Педди новогодним подарком.

Мы доехали до дома.

– Не хочу никуда отсюда.

– Подожди еще.

Воспитатель сказал отцу правильный ответ на следующий день и не забыл упомянуть мою вчерашнюю выходку. Отец пригласил меня в кабинет. «Пожмите руки, вы ведь друзья и соперники». Ну что за формулировка, отец, ты же писатель? «Вы ведь друзья и соперники». Кто так пишет? Пафосный бред, банальность.

Я отказывался подавать руку, он заставил. «У нас есть победитель, думаю, теперь он может рассказать путь к разгадке».

Впоследствии отец давал нам новые загадки, я научился искать слова и через полгода был непобедим. Но тогда, в первый раз, у меня не было никаких шансов. Любопытство оказалось сильнее, чем ненависть к воспитателю, поэтому я внимательно выслушал его путь к разгадке.

Две улицы с четырьмя именами – это линии Васильевского острова. Улиц две, названий четыре. Дома напротив друг друга имеют разные названия в адресе: вторая линия, дом двадцать один, третья линия, дом десять.

Тысячелетние гости, смотрящие друг на друга – сфинксы, стоящие на Университетской набережной. Им три с половиной тысячи лет, они были в гробнице Аменхотепа III.

Что видно, если встать между сфинксов? Исаакиевский собор. «Возвышается библейский патриарх». Имя библейского патриарха – Исаак.

Исаак – ответ на загадку.

– Давай еще.

– Давай.

Она снова вывалила буквы.

– Уныние.

Я проиграл воспитателю и впал в уныние. Мне было обидно, что он догадался, а я нет, что отец считает его удивительным человеком, а меня нет, что я на самом деле не такой уж удивительный, раз не смог даже на шаг приблизиться к отгадке. Я не хотел ни есть, ни пить, днями сидел в кресле и делал то, что раньше считал позорным занятием – разгадывал кроссворды, к которым еще не успел прикоснуться воспитатель.

– Тебе пора.

– Нет, давай еще.

– На.

– Алчность.

– Не надо историй.

– Почему?

– Хватит.

– Я был алчным тысячу раз.

– То, что ты вспомнил из детства – не грехи. Ты же был ребенком.

Это просто пример. Гордыня? Тысяча раз. Зависть? Тысяча раз. Гнев? Тысяча – это мало. Десять тысяч раз. Какая разница, ребенок или нет? У меня тысячи грехов.

– Тебе пора, возвращайся домой.

Не хочу возвращаться. Не хочу писать никакие тексты, хочу остаться здесь, с тобой.

– Твое время еще не пришло, ты не можешь быть со мной.

– Давай еще.

Инна высыпала буквы.

– Чревоугодие. Тысяча раз.

– Тебе пора.

– Еще.

– Вот.

– Похоть. Тысяча раз.

Здесь, в этом месте, в моей голове, тысячи тысяч грехов. Медленно ползут, согнувшись до земли под тяжестью камня, привязанного к шее. Одетые во власяницу, с зашитыми веками, сидят, прижавшись спиной к скале, плечами – друг к другу. В дыму, от которого ничего не видно. Несутся в вечном непокое. Рыдают, лежа лицом к земле и не смея двинуться. Исхудавшие до костей, дважды мертвые на вид. В огне.

Достаточно, это может продолжаться вечно, я должен вернуться, хоть не хочу этого.

– Грехи кончились. Ты все перечислил.

– Это мое покаяние. Ты отпустишь?

– Отпускаю.

– Отпустишь меня?

– Отпускаю.

Шестнадцатого апреля я вышел из машины и направился к парадной. Я не оборачивался. Инны больше не будет, я точно знаю. Мы больше не проедем с ней семь кругов. Мое возвращение завершено.

Я вернулся домой.