𝓲izu͟͟n͟͟a͟͟g͟͟i

в последнюю минуту, когда будущее не видно за горизонтом, а похолодевшие пальцы до судороги сжимают шершавую рукоять кухонного ножа, в сознании невольно всплывают воспоминания о былых днях. то, как ласковая материнская рука заботливо поправляла лдеяло, убаюкивая сказкой на ночь. то, как дворовая кошка терлась о щиколотки, прося хотя бы капли тепла, пока отец со вздохом не разрешил оставить ее. или то, как с громким смехом прыгаешь по мутным лужам, а холодная слякоть затекает в старые, не по размеру большие сапоги. возможно, стоит по-настоящему позавидовать простым смертным. у них есть то, за что можно хвататься на краю пропасти, есть о чем переживать и чем наполнять свою будничную жизнь. у них есть и роскошь, например, умение влюбляться. такое странное, чужеродное слово... когда губы сначала сминаются по-утиному, а затем размыкаются кругом, заканчиваясь кротким "вь". любовь. но этим ли словом можно описать грязные взаимоотношения печально известного камукуры и нагисы?

маленькие, мертвенно-бледные ступни тонут в хрупком, ледяном песке, пока луна медленно восхлдит за темнеющим горизонтом. на щиколотках, словно оковы, повязаны истрепавшиеся бинты, чьи оторванные лоскуты мечутся по порывистому ветру.

из-за своего крошечного роста мальчик то и дело спотыкался, падая на острые камни и разбивая коленки в кровь, но даже эта острая боль не станет преградой перед лучем надежды посреди непроглядной тьмы пляжа - луны. чей свет оправдал бы все его мучения... или, точнее, навсегда бы их закончил.

светлые кудри беспокойно развивались под порывами соленого морского бриза, а пальцы ног уже ощутили ледяной поцелуй подступающей волны, заставляя ребенка свести брови к переносице. в его черепной коробке был звонкий шум телевизора, затмевая остальные мысли о том, чтобы свернуть назад.

всего пара мгновений и блондин бросился дальше, пока подол его больничного платья бился за спиной. но неожиданно из морской глади вынырнули когти. нечеловеческие, пугающие, но с смутно узнаваемыми очертаниями, они мертвой хваткой вцепились в тонкую щиколотку мальца, утягивая его под воду.

удивительно, но страха не было. ребенок лишь безропотно пускал пузыри воздуха, устремив спокойный взгляд прямо в изуродованное лико своего ночного похитителя. древнее естество оскалило ряды острых, как лезвие бриты, зубов; его, казалось, тысячи алых глаз сузились, а зрачки впились в бледное лицо тонущего дитя.

щеки блондина надулись, удерживая последние остатки кислорода. он упорно держал глаза открытыми, не мигая. в ответ на раскрытую пасть монстра на его детском личике вдруг появился довольный, кроткий хмык, а маленькие ручки уже смело касались длинных, путающихся волос морского чудовища, пробираясь глубже, нащупывая влажные присоски. щупальца?

впрочем, какое это имеет значение сейчас, когда монстр с силой давит большим пальцем тебе на горло, заставляя вырваться из цепких рук пугающего сна.

из груди уже взрослого нагисы с хриплым, рваным стоном вырывается сухой, кровавый кашель. его уцелевший глаз пытался сфокусироваться, судорожно моргая и привыкая к скудному свету. изуру в то же мгновение медленно убирает тяжелую ладонь с кадыка юноши, разглядывая его с почти научным интересом, словно редкий, умирающий экземпляр под толщей стекла. бинты на лице нагисы насквозь пропитываются теплой, солоноватой кровью, капающей из пустой, изуродованной глазницы. но невзирая на слепоту, он чувствует его присутствие.

изуру сидит рядом, подогнув колени и замерев. его угольно-черные волосы саваном спадают на плечи, а алый взгляд, лишенный хоть какого-то намека на человечность, прикован к распростертой на полу туше. в его бледных, вымазанных в чужой крови пальцах все еще пульсирует только что вырванное сердце - бесполезный трофей, потерявший всякую ценность в ту же секунду, как перестал биться.

нагиса медленно, преодолевая разрывающую суставы боль, опирается локтями о ледяной кафель. с трудом приняв сидячее положение, он тянет костлявую, дрожащую руку вверх. его испачканные пальцы безошибочно находят прелестное лицо изуру, оставляя на его бледной щеке багровый след.

дыхание перехватывает. грудь вздымается в последнем, тщетном порыве ухватить хотя бы каплю пропитанного железом воздуха. рука соскальзывает, и нагиса, потеряв остатки сил, сбитый, с глухим стуком вновь падает на холодные плиты, прямо к туфлям своего единственного божества.

он не чувствует боли от удара о пол; лишь тонкие, идеальные пальцы изуру, которые вдруг, почти неощутимо, касаются его подбородка, приподнимая голову вверх. в этом жесте нет любви в привычном для людей понимании.

- ты слишком цепкий за жизнь, - едва слышно отрезает изуру, и его голос звучит подобно удару охотничьего ножа по обнаженному горлу.

в ответ на эту фразу нагиса слабо улыбается окровавленными губами. любую похвалу, даже ту, что не подразумевалась таковой, он впитывает с жадностью, как законченый наркоман. опуская веки, он умирает, и смерть смотрит алыми глазами.