Когда модели заменяют реальность: наука, климатическая политика оторвались от реальности
Современная наука используется не столько для описания реальности, сколько для создания моделей, которые затем воспринимаются как сама реальность. Этот сдвиг наблюдается в космологии, климатологии, нарративах о здравоохранении и искусственном интеллекте.
Во всех этих областях модели все больше влияют на то, как интерпретируется реальность: от теоретических структур в космологии и институциональных моделей в науке о климате и политике здравоохранения до алгоритмических систем, которые формируют само восприятие.
В космологии этот процесс начинается с теоретических построений, призванных устранить расхождения между наблюдениями и существующими моделями. Постепенно вводятся ненаблюдаемые сущности, такие как тёмная материя и тёмная энергия, чтобы сохранить теоретическую согласованность.
В климатологии и общественном здравоохранении сценарное моделирование становится неотъемлемой частью политических программ, где спекулятивные и катастрофические сценарии превращаются в инструменты институционального планирования и принятия политических решений.
В искусственном интеллекте этот процесс достигает наиболее полной реализации, когда результаты работы модели не просто помогают интерпретировать данные, но все больше формируют саму структуру, через которую осуществляется доступ к информации и ее понимание.
В результате увеличивается разрыв между непосредственным наблюдением и теоретическими построениями.
Эта закономерность не возникает в социальном вакууме. Научные модели все чаще функционируют в институциональной среде, формируемой приоритетами финансирования, государственными учреждениями, корпоративными интересами, медиаорганизациями, регулирующими органами и технологическими платформами.
Как только та или иная модель встраивается в эти структуры, часто возникают мощные стимулы для ее сохранения. Карьера, финансирование исследований, политические программы, коммерческие интересы, институциональная легитимность и преобладающие нарративы — все это может быть связано с сохранением авторитета той или иной концепции. В результате споры о научных моделях часто переплетаются с более широкими вопросами о технократическом контроле и институциональной, политической и финансовой власти.
Вопрос не в том, полезны ли модели, а в том, понимает ли современная наука, где заканчивается модель и начинается реальность.
Пожалуй, самый яркий пример — космология.
Космологическая проблема: увеличивающийся разрыв между наблюдениями и теорией
Доминирующие научные представления о Вселенной все больше раскрывают больше информации о допущениях, заложенных в их моделях, чем о самой Вселенной.
Современную космологию часто называют одним из величайших триумфов современной науки. Ее объяснения все больше зависят от допущений, заложенных в ее моделях, а не от непосредственных наблюдений.
Разрыв между наблюдением и умозаключением увеличился. Разрыв между эмпирическими данными и теоретическими конструктами увеличился настолько, что объяснение рискует уступить место сохранению парадигмы.
В основе современной космологии лежит теория Большого взрыва. В своем первоначальном виде эта теория возникла на основе наблюдений за красным смещением в далеких астрономических объектах. Впоследствии эти наблюдения были интерпретированы в рамках формирующейся космологической теории как свидетельство расширения Вселенной.
Однако со временем эта система неоднократно подвергалась изменениям для решения проблем, с которыми она не могла справиться самостоятельно.
Темная Вселенная и невидимые допущения
Вот в чем ключевая проблема: современная космология зависит от сущностей, которые никогда не наблюдались напрямую и известны в основном потому, что они математически необходимы для функционирования доминирующей модели.
Современная доминирующая космологическая модель, обычно обозначаемая как ΛCDM (Лямбда-холодная тёмная материя), основана на ряде допущений, необходимых для того, чтобы модель работала. К ним относятся: обычная материя, составляющая лишь малую часть Вселенной; холодная тёмная материя — гипотетическая невидимая форма материи, предложенная для объяснения некоторых астрономических наблюдений, которые с трудом вписываются в стандартную модель; и Λ — космологическая постоянная, которая теперь интерпретируется как тёмная энергия, — призванная объяснить некоторые астрономические наблюдения, которые в рамках стандартной космологической модели интерпретируются как свидетельство ускоренного расширения Вселенной.
Согласно этой модели, темная материя и темная энергия в совокупности составляют примерно 95 процентов Вселенной.
Другими словами, согласно преобладающей модели, почти все во Вселенной — это то, что мы никогда не наблюдали напрямую. Большая часть того, о чем говорится в этой модели, не была напрямую обнаружена в ходе лабораторных экспериментов как темная материя или темная энергия.
Модель, в которой 95 процентов Вселенной невидимы, добилась значительных успехов в описании того, что нельзя увидеть. Эта модель, в которой 95 процентов Вселенной невидимы, поднимает очевидные эпистемологические вопросы.
Темная материя и темная энергия постулируются на основании расхождений между теорией и наблюдениями. Уберите их, и большая часть объяснительной архитектуры современной космологии начнет разваливаться. В современной космологии это не необязательные гипотезы, а структурная необходимость модели. Однако математическая согласованность внутри модели — это не то же самое, что онтологическая реальность. Теория может быть внутренне непротиворечивой, но при этом оставлять открытым вопрос о том, существуют ли на самом деле те сущности, которые она постулирует.
Многие читатели полагают, что подобные дополнения свидетельствуют о стабильном научном прогрессе, но это предположение заслуживает внимания. Когда теория выживает только за счет увеличения количества невидимых компонентов, возникает важный вопрос: объясняет ли модель реальность или просто защищает себя?
Инфляция, сингулярности и лоскутная модель
Аналогичная закономерность прослеживается в трактовке сингулярностей и бесконечностей. Стандартная модель Большого взрыва начинается с пространственно-временной сингулярности — бесконечности плотности, температуры и кривизны. В физике такие бесконечности обычно свидетельствуют о несостоятельности теории, а не о физической реальности, и здесь они указывают на признанный крах известной физики, когда уравнения перестают описывать реальность.
Инфляционная теория часто преподносится как уточнение или усовершенствование теории Большого взрыва, но она не заменяет ее. Инфляционная теория предполагает короткий период чрезвычайно быстрого расширения в ранней Вселенной для решения таких конкретных проблем, как однородность горизонта и пространственная плоскостность. Для этого в инфляционных моделях обычно используются инфлатон-поля — гипотетические скалярные поля, свойства которых корректируются таким образом, чтобы обеспечить необходимое расширение. Эти поля в настоящее время ненаблюдаемы, сильно зависят от конкретной модели, остаются гипотетическими и не подтверждены эмпирически.
Но вот в чем проблема: теория инфляции не решает фундаментальные вопросы, а переносит их в другое место. Она предполагает, что Вселенная расширяется, не объясняет конечное происхождение пространства-времени и вводит дополнительные спекулятивные механизмы для стабилизации системы.
Добавление невидимых сущностей для спасения теории напоминает прикручивание дополнительных деталей к машине, которая не заводится. В конце концов, возникает вопрос: а та ли это машина?
Когда теории выживают за счет наслоения
На каждом этапе, когда наблюдения расходились с теорией, реакция была неизменной: добавлялись новые уровни. При возникновении аномалий предлагались новые сущности; при сохранении противоречий корректировались параметры. Система сохранялась, но вопросы о лежащих в ее основе допущениях оставались, а понимание не углублялось.
Такие философы науки, как Томас Кун и Имре Лакатос, утверждали, что научные концепции часто выживают за счет добавления вспомогательных гипотез, а не решения фундаментальных проблем. Растущие слои «темных секторов» и «инфляционных полей» следуют этой привычной схеме. Лакатос называл такие концепции «исследовательскими программами», которые защищают твердое ядро, добавляя защитный пояс из вспомогательных гипотез.
Институциональная наука и стимулирование на основе моделей
Современная космология также формируется под влиянием институциональных и финансовых стимулов, которые редко подвергаются критическому анализу. Крупномасштабные космологические исследования во многом зависят от государственных космических агентств и централизованных научных институтов, чьи приоритеты отдаются амбициозным, требующим больших объемов данных проектам, организованным вокруг всеобъемлющих теоретических концепций, что отражается в предложениях миссий ЕКА и НАСА.
Продвижение по карьерной лестнице, распределение грантов и престиж организации часто ассоциируются с преобладающими теоретическими концепциями, создавая структурные стимулы, которые могут препятствовать оспариванию основополагающих предположений, даже если аномалии сохраняются.
Эта закономерность характерна не только для космологии: аналогичную динамику можно наблюдать в моделировании климата и исследованиях в области искусственного интеллекта, где сложные модели, непрозрачные допущения и институциональная инерция могут опережать эмпирическую проверку и общественное понимание. В таких условиях модели рискуют превратиться в самоподдерживающиеся системы убеждений, а не в временные инструменты для исследований.
В некоторых случаях стремление к объяснению рискует уступить место принятию аномалий, а не их устранению.
Научная теория призвана проливать свет на реальность, а не просто поглощать противоречия. Когда ненаблюдаемые сущности становятся незаменимыми для сохранения предпочтительного мировоззрения, граница между эмпирическим исследованием и метафизическими убеждениями начинает стираться. Это не обвинение в недобросовестности, а наблюдение за тем, как сложные теоретические системы ведут себя в условиях напряжения. Институциональная организация науки и финансирования исследований, как правило, поощряет результаты, которые соответствуют доминирующей теории, и препятствует получению результатов, которые ей противоречат, даже если речь не идет о намеренном обмане.
Космология, смысл и вопрос о постижимости
Современная космология неявно придерживается редукционизма, при котором материя и энергия рассматриваются как конечная основа для объяснения. Этот вывод нельзя измерить с помощью телескопа — это мировоззренческое допущение о том, что считать достоверным объяснением.
Задолго до появления современной физики классические философские традиции рассматривали космологию не только как техническую, но и как метафизическую проблему. Например, в древнем санскритском тексте «Бхагавата-пурана» Вселенная описывается как упорядоченная иерархия, управляемая постижимыми принципами, где физическая структура, закон, сознание и цель не изолированы друг от друга, а взаимосвязаны.
Важность таких взглядов заключается в их философской направленности: порядок и осмысленность считаются фундаментальными, а не случайными. Физические законы — это выражение более глубокой структуры, а не грубые факты, возникающие из хаоса.
Современная космология, напротив, часто интерпретируется в материалистическом ключе, согласно которому материя и энергия порождают законы, упорядоченность и сознание посредством принципиально неуправляемых процессов. Это скорее философское, чем эмпирическое утверждение.
Сближение интуитивных представлений о космическом порядке
Эту интуитивную догадку разделяет классическая западная теология, которая также считала, что космический порядок указывает на рациональную основу за пределами материи. Как известно, Евангелие от Иоанна начинается с того, что Логос — часто переводимый как «Слово» или «Разум» — провозглашается основой всего сущего: «В начале было Слово... и всё через Него начало быть». Аналогичным образом апостол Павел пишет, что «всё Им стоит» (Колоссянам 1:17). А в Книге Премудрости Соломона 11:20 (Порядок по мере и числу) (второканоническая книга, которую читали древние христианские философы): «Ты расположил все по мере, числу и весу».
Как в восточной, так и в западной традициях разумность — это не свойство материи, а отражение более глубокой рациональной структуры. Как в христианской, так и в ведантической традициях космический порядок основан на лежащем в его основе рациональном или сознательном принципе. Эта точка зрения тесно связана с классическими метафизическими представлениями о разумности и бытии. В обеих традициях предполагается, что разум предшествует материи, а не возникает из нее. Эта философская позиция противоречит современному редукционистскому материализму.
Философский вопрос заключается в том, может ли современная космология, напротив, объяснить, почему такая понятность вообще существует.
Пределы объяснения и необходимость смирения
Вот почему это важно. Вселенная не просто огромна или стара; она управляется стабильными законами, тонко сбалансированными константами и математическими взаимосвязями, которые допускают существование сложных систем, жизни и сознания. Эти особенности не случайны. Именно они делают возможной космологию — и саму науку.
Однако в рамках строго материалистического подхода такой порядок и понятность рассматриваются как случайные результаты слепых процессов. Нас заставляют поверить, что случай порождает не только материю и энергию, но и законы, согласованность, красоту и разум, способный открывать эти законы. Это не эмпирический вывод, сделанный на основе наблюдений, а философское допущение, встроенное в систему.
Все это не умаляет ценности космологических исследований. Измерения, моделирование и наблюдения позволили получить ценные знания. Проблема возникает, когда модели принимают за реальность, а временные конструкции становятся неоспоримой истиной.
Более дисциплинированная космология позволила бы четко разграничить то, что наблюдается, и то, что выводится из наблюдений, то, что удобно с математической точки зрения, и то, что является онтологической необходимостью. Такая сдержанность не ослабила бы науку. Она бы ее укрепила.
Наука развивается не за счет притязаний на то, чтобы объяснить все, а за счет точного понимания того, что она может и чего не может объяснить, а также за счет сопротивления искушению принять изящные модели за абсолютную реальность. Когда космология вновь обретет это смирение, она, возможно, снова начнет проливать свет на Вселенную, а не скрывать ее за слоями абстракции. Когда модели подменяют собой наблюдения, наука рискует сместиться от изучения реальности к защите собственных абстракций.
Многие из обсуждаемых здесь космологических вопросов, в том числе о темной материи, темной энергии, инфляции, сингулярностях и растущем разрыве между наблюдениями и теоретической необходимостью, более подробно рассматриваются в моей недавней книге «Когда модели заменяют реальность: скрытые допущения современной космологии».
Подобная динамика наблюдается и в области моделирования климата, борьбы с пандемиями и развития искусственного интеллекта, где сложные модели, непрозрачные допущения и институциональный импульс могут опережать эмпирическую проверку и общественное понимание.
За пределами космологии: неправдоподобное моделирование климата и более широкий научный подход
Наука о климате представляет собой особенно важный пример.
Более десяти лет один сценарий выбросов — RCP 8.5 и его преемник SSP5-8.5 — служил основой для тысяч исследований влияния на климат, правительственных отчетов, политических инициатив и публикаций в СМИ. Правительства объявляли чрезвычайные климатические ситуации. Пенсионные фонды и корпорации пересматривали инвестиционные стратегии. Школьникам постоянно твердили, что они столкнулись с экзистенциальной угрозой. Это повлияло на судебные разбирательства по вопросам изменения климата, политику достижения нулевого уровня выбросов, системы ESG-инвестирования, адаптационное планирование и образовательные материалы.
В официальном проектном документе CMIP7 ScenarioMIP, опубликованном в 2026 году, Детлеф ван Вуурен и более сорока исследователей климатических сценариев написали:
«Для XXI века этот диапазон будет меньше, чем предполагалось ранее: на верхней границе диапазона высокие уровни выбросов по сценарию CMIP6 (количественно оцениваемые по SSP5-8.5) стали маловероятными…»
Важность этого заявления трудно переоценить. Этот сдвиг стал очевиден в процессе разработки системы CMIP7, которая ляжет в основу Седьмого оценочного доклада Межправительственной группы экспертов по изменению климата. Исследователи, ответственные за разработку климатических сценариев следующего поколения, пришли к выводу, что сценарий с наибольшим уровнем выбросов, широко использовавшийся в предыдущих оценках, больше не отражает реалистичную картину вероятного будущего мира.
Это важно, потому что прогнозы, основанные на этом сценарии, повлияли на тысячи исследований, оценок климатических рисков, политических дискуссий и общественных представлений. Проблема не в том, что существуют климатические модели. Проблема в том, что спекулятивные сценарии могут восприниматься как де-факто прогнозы в политике и общественном дискурсе.
Сценарий, который помог обосновать необходимость принятия чрезвычайных мер по борьбе с изменением климата и введения глобального законодательства о достижении нулевого уровня выбросов, теперь ученые, разрабатывающие климатические сценарии следующего поколения, называют неправдоподобным.
Значение этой работы выходит за рамки климатологии. Она показывает, как модель может превратиться из технического сценария в систему, формирующую институты, общественное восприятие и государственную политику в глобальном масштабе.
Проблема не в том, что климатическое моделирование бесполезно. Проблема в том, что допущения, заложенные в модели, приобретают авторитет, превосходящий их доказательную базу.
Читатели, заинтересованные в более подробном изучении моделирования климата, сценариев выбросов и институциональной динамики, могут найти дополнительную информацию по этим вопросам в моей книге «Миф о глобальном потеплении из-за CO2».
Вирусология и эпоха моделирования пандемий
Общественное обоснование беспрецедентных карантинных мер во многом опиралось на эпидемиологические модели, предсказывающие катастрофические последствия. В Великобритании прогнозы, связанные с Имперским колледжем, повлияли на политику правительства и широко цитировались в качестве обоснования чрезвычайных ограничений. Подобные моделирующие исследования повлияли на принятие решений во многих странах Запада.
Математические модели все чаще оказывались важнее непосредственных наблюдений. Катастрофические прогнозы, на которых основывались беспрецедентные меры в области общественного здравоохранения, все чаще ставились под сомнение, поскольку многие допущения, лежащие в основе официальной версии событий, сами по себе были спорными.
Независимо от того, как мы интерпретируем события 2020 года и их первопричины, этот эпизод показал, что спекулятивные модели могут быстро обрести чрезвычайную политическую власть. Правительства ограничивали передвижение, закрывали предприятия и ущемляли давние свободы в основном на основании прогнозов, сделанных с помощью моделей, а не реальных данных.
Эта проблема выходит за рамки любого конкретного нарратива в области общественного здравоохранения. Она отражает более масштабный сдвиг, при котором модели все чаще влияют на принятие политических решений.
В таких условиях модели не просто служат источником информации для политиков, но и начинают формировать системы интерпретации, через которые мы понимаем реальность.
В этой статье не рассматриваются более широкие противоречия, связанные с современной вирусологией, или конкурирующие интерпретации событий 2020 года. Эти вопросы выходят за рамки статьи и рассматриваются отдельно в моей книге «Не волнуйтесь, вируса нет».
Искусственный Интеллект и синтетические знания
Искусственный интеллект часто преподносят как нейтральный источник информации. На самом деле каждая система искусственного интеллекта обучается на отобранных данных, формируемых в результате решений людей и ограниченных институциональными приоритетами. Она отражает представления о том, какая информация важна, какие источники являются авторитетными и какие выводы считаются приемлемыми.
Все чаще люди получают информацию не в результате непосредственного исследования, а в виде кратких обзоров и интерпретаций, созданных искусственным интеллектом. Таким образом, искусственный интеллект все больше выступает посредником в получении знаний.
Подобно тому, как космологические модели помогают нам понять Вселенную, а климатические модели — оценить будущие риски, искусственный интеллект все больше помогает нам понять саму реальность.
Большие языковые модели не обучены искать истину. Они обучены воспроизводить закономерности, обнаруженные в огромных массивах данных. Таким образом, их результаты отражают преобладающие представления, доминирующие нарративы и границы их обучения. Консенсус все чаще приобретает видимость объективного знания.
То, что компании, владеющие социальными сетями, когда-то обеспечивали с помощью армий модераторов, теперь все чаще реализуется автоматически с помощью алгоритмов. Вопросы истории, науки, экономики и государственной политики фильтруются системами, которые кажутся объективными, но скрывают заложенные в них допущения.
Опасность заключается не в случайных ошибках, а в постепенной замене независимого исследования машинно-генерируемой интерпретацией. Со временем люди начинают полагаться на интерпретации и предположения, а не на доказательства, на краткие изложения, а не на исследования, на консенсус и выводы, а не на понимание.
Общество, которое все чаще перекладывает принятие решений на алгоритмы, рискует утратить саму привычку принимать решения. В таком случае консенсусная реальность формируется не столько на основе непосредственного наблюдения и общественных дискуссий, сколько на основе результатов работы все более сложных систем, которые мало кто понимает в полной мере.
Эти вопросы, касающиеся искусственного интеллекта, алгоритмического посредничества и синтетических знаний, более подробно рассматриваются в моих книгах «Иллюзия ИИ» и «Остаться человеком в эпоху ИИ».
Заключение: где заканчиваются модели и начинается реальность
Вопрос не в том, должны ли существовать модели. Наука не могла бы функционировать без них. Вопрос в том, помнят ли современные общества о разнице между моделью и реальностью, которую она призвана описывать.
По мере роста сложности абстракция начинает вытеснять непосредственное взаимодействие с реальностью, а модели — претендовать на статус истины.
Вопрос не в том, полезны ли наши модели. Вопрос в том, обладаем ли мы интеллектуальной скромностью, чтобы понимать, где заканчивается модель и начинается реальность, и сохраняем ли мы готовность смотреть дальше.
Марк Кинан — бывший технический эксперт ООН и независимый автор статей о науке, технологиях, политической экономии и свободе человека.