Пустое окно
Si vidisti, sed nescis. Si sensisti, sed amisisti. Vocatus est Marnúlith.
— Codex Emotura
Вера Николаевна коллекционировала три вещи: просроченные справки, неподшитые дела и окна. Первые две коллекции достались по должности ведущего специалиста архивного отдела, третья — от почившего жильца комнаты в коммуналке, где теперь жила Вера Николаевна. Покойный работал инженером-оптиком и под конец жизни начал видеть лишние предметы там, где их не было.
В комнате Веры было четыре стены, одна дверь и пять окон. Это напоминало геометрическую ошибку, даже самый щедрый архитектор не смог бы втиснуть пять оконных проёмов в эту комнатушку. Но Вера, как архивный работник, знала: действительность не всегда укладывается в утверждённую документацию.
В управляющей компании на Веру завели персональное дело с грифом «Особый случай» и взимали дополнительную плату за отопление пяти оконных зон.
— Может, вам кажется? — предполагал слесарь, меняя радиаторы. — Нервы, стрессы, архивная пыль...
— Тогда почему вы меняете батареи под пятью окнами? — спрашивала Вера.
— А хрен его знает, — философски отвечал слесарь. — Может, и мне кажется.
Первое окно выходило в зал консерватории имени композитора, которого никто не помнил. За стеклом сидела другая Вера (назовём её Вера-1) и играла на концертном рояле для пустых кресел. Судя по полёту рук над клавишами, играла виртуозно, но беззвучно, как в немом кино. Иногда Вера-1 останавливалась, смотрела в зал и поджимала губы с выражением человека, которому чего-то не хватает. Например, слушателей. Или звука собственной музыки.
Из второго окна открывался вид на дом с мансардой и огород с ровными грядками. На верёвке между грушами дети развешивали носки. Вера-2 суетилась по хозяйству. Когда младший засыпал, а старшие дети уходили кататься на велосипедах, она садилась на качели и раскачивалась с отсутствующим видом, будто слушала музыку, которой не было.
За третьим окном вытянулась Пьяцца Навона с фонтанами и туристами. Вера-3 работала гидом и рассказывала на беглом итальянском о барочной архитектуре. Иногда она замирала посреди рассказа о Бернини, смотрела поверх голов немецких пенсионеров и морщила лоб, как будто пыталась вспомнить что-то важное.
Четвёртое окно было попроще. За ним было то же здание городской администрации, где работала настоящая Вера Николаевна. Только Вера-4 сидела в начальственном кабинете заведующей архивным отделом, куда иногда заходила секретарша Люда. Кроме секретарши были служебная машина, право подписи на документах и груз судьбоносных решений по сохранению исторической памяти города. Но большую часть служебного времени Вера-4 высматривала на потолке что-то более важное, чем вся историческая память, вместе взятая.
Пятое окно не показывало вообще ничего. Серая пустота — не туман, не облака, не матовое стекло, а именно ничто. И у этого окна Вера проводила больше всего времени.
— Это ненормально, — заявляла соседка Клава, обнаруживавшая нарушения во всём. — Нельзя ставить мебель перед несуществующими окнами. Это нарушение правил пожарной безопасности и психического здоровья.
— Вот, — Вера указывала на стену.
— Это стена, Вера Николаевна. Обычная стена с обоями в мелкий цветочек.
Клава качала головой и записывала в блокнот: «Прогрессирующие зрительные галлюцинации. Рекомендовать комиссию».
Но Вера не собиралась проходить никаких комиссий. Вместо этого она профессионально систематизировала информацию. Завела журнал «Реестр наблюдений за оконными проёмами №1-5» и фиксировала всё происходящее по ту сторону. Через месяц ведения записей она обнаружила закономерность: если делать что-то, глядя в окно, соответствующая версия её самой повторяла действие. Помахать рукой — и Вера-2 приветствует невидимого соседа через забор. Поднять чашку с чаем — и Вера-1 делает перерыв в репетиции.
Вера начала эксперименты. Показывала карты в телефоне — и Вера-3 меняла маршруты экскурсий к недовольству туристов. Демонстрировала служебные документы — и Вера-4 углублялась в изучение административных инструкций. Каждый такой сеанс связи отнимал силы. После управления альтернативными версиями Вера чувствовала себя разряженной батарейкой. А выражение тоски в глазах всех четырёх Вер становилось всё более отчётливым.
Однажды, разбирая на работе очередную партию дел о перепланировках, Вера наткнулась на кадастровый план своего дома от 1973 года. Согласно проекту в её комнате предполагалось одно окно. Вера принесла план домой и обнаружила, что ни одно из четырёх окон с Верами ему не соответствует. В ту ночь она не спала. Она сидела у пятого окна и думала. За серой пустотой не было ни концертного зала, ни загородного дома, ни римской площади, ни начальственного кабинета. Там не было ничего. И именно это окно было настоящим.
Утром Вера пришла на работу пораньше, взяла в подсобке молоток (в инвентарной ведомости он числился как «инструмент для работы с документами повышенной прочности») и ушла домой. Как будто и не приходила.
Первым она разбила окно пианистки. Стекло треснуло с обычным звоном, и за ним обнаружилась кирпичная стена. Вера-1 исчезла вместе со своим немым роялем.
Второе окно — и вместо загородной идиллии те же кирпичи. Вера-2 растворилась в воздухе со всеми детьми и грушевыми деревьями.
Третье — и римская площадь превратилась в стену. Вера-3 канула в небытие вместе с Бернини и немецкими туристами.
Разбивать четвёртое окно было особенно тяжело — жалко и карьеру, и кабинет, и служебную машину. За ним оказалась всё та же кирпичная кладка.
Остался серый свет пятого окна. Вера села перед ним и впервые за долгие месяцы почувствовала покой. Странная тоска по нереализованному больше не мучила.
— Погромы устраиваете? — спросила пришедшая на шум Клава.
— Привожу жилплощадь в соответствие с проектной документацией, — ответила Вера.
— А разрешение на реконструкцию есть?
— Есть, — сказала Вера, не отрываясь от созерцания пятого окна. — У меня есть все необходимые разрешения.
В управляющей компании закрыли дело «Особый случай» в связи с устранением несоответствий. Количество окон пришло в норму, как и положено порядочной комнате в коммунальной квартире.
А Вера Николаевна каждый вечер садилась у окна, за которым простиралась всё та же серая неопределённость. Пространство для всего, что ещё может случиться. А случиться может всё.