Концептуальные хроники III
В прошлом моя театральная карьера, едва начавшись, оборвалась в таком невообразимо детском возрасте, который память отказывается выражать в цифрах.
В какой-то из младших групп пионерского лагеря культработники попытались поставить на сцене “Кошкин дом”, где я с удовольствием согласилась на роль кошки, поскольку она была главная.
Героиня моя должна была, кривляясь, изображая мерзкую, эгоистичную дамочку, подмяукивая, произносить назидания, наставления, нотации, рацеи. Все это, с учетом соответствия природе натуры, мне давалось легко, а до трагического финала мы не добрались.
Смена кончилась раньше, чем подготовка к спектаклю. Зрители были лишены счастья наблюдать рождение новой звезды, а я - переживаний в связи с крахом своей героини в финале.
Фрустрации же по этому поводу я никак не могла предаться просто за неимением времени, - меня ждали занятия еще в ста приблизительно разнообразных кружках.
То есть бОльшая ее часть прошла сама по себе, а последнюю стала беззастенчиво и бесцеремонно подталкивать смерть в разнообразных ее проявлениях.
Я категорически не борец и у меня нет идеи выжить любой ценой.
Моя задача справиться с тем, что мне осталось, но так, чтоб не очень болела душа, да и то, что вокруг нее, которое предательски рассыпается сверху донизу.
Вытеснять свои страхи я не могу, потому что в меня при рождении забыли встроить аппарат вытеснения. Прорабатывать неизбывную свою печаль с целью ее поменять на радость этапа дожития я не хочу, - мне очень важно отгоревать по безвозвратно утерянному до последней крошечной капельки...
Так стало понятно, что выход нарисовался только один - театральная студия!
Там можно, рассказывая чужой монолог, пропитать его своей болью, и она, обнаружив выход, взорвется и выльется в конце концов. Там можно, во время импровизаций и прочих сценических упражнений позволить себе - оправданно! - заплакать, задрожать от бессилия, выплеснуть ярость, взмолиться о помощи, облить презрением предателей, уничтожить ничтожеств; можно расхохотаться в голос, а поддавшись порыву нежности, можно подойти к едва знакомому, в сущности, человеку и обнять его, можно долго-долго смотреть в глаза, прикоснуться к лицу…
В общем в театре можно все то, что нельзя, невообразимо вне театра.
(И кстати по-русски, мне кажется, я бы себе всех этих вольностей тоже не разрешила. А на иврите включаются другие сигналы: я в пространстве этого языка не постигала ни основы морали, ни правила поведения в обществе, у меня тут иные рамки и смыслы; тут давние запреты не успевают за нынешними поступками, а сочетания произносимых мной слов лишены напрочь многочисленных ассоциаций, - мне бы не нагородить ошибок, - это мой нынешний единственный страх.)
И вот, окунувшись в это озеро счастья, я месяц за месяцем знакомлюсь с неизвестной собой, открываю реально новые стороны. К примеру, я, будучи созданием однозначно эгоцентричным, представить себе не могла, что способна к перевоплощению. Я ни в коем случае не про талант!!! Я именно про неизвестную ранее мне способность максимально глубоко вползти и внедриться в предложенный образ и обосноваться там вполне комфортно. Поскольку все это (пока?) непрофессионально, мне потом несколько дней приходится выползать оттуда, куда вползла. Довольно быстро я сообразила, что не надо бы мне, не освоив науку раз-воплощения, играть существ с разными серьезными патологиями, - страшно и может завершиться нехорошо…
Сообразила и выдохнула, найдя такой простой выход, - у нас в студии демократия и отказ по любой причине принимается.
Участникам студии прислали на электронную почту пьесу. Незнакомую. Просто для тренировки. Задание: дома выбрать любого героя, понаблюдать за ним всячески и постараться определить, даже если он тебе совсем не близок, в чем он всё-таки тебе близок. Иными словами найти, где ты можешь с ним отождествиться.
Пьеса простенькая и слабенькая. Героини, работницы ткацкой фабрики, мне не близки нигде. Поэтому в качестве упражнения игра отыскивать что-то общее с малопонятным, малоприятным мне существом показалась как раз захватывающей.
Я честно, вчитываясь в фабричные пертурбации, отмечала для себя сначала карандашиком на бумаге, а потом уже и царапинками по телу, что вот тут она, моя героиня, испугалась (я бы тоже), тут соскочила из мерзкой реальности в сказку (я бы тоже), тут, принимая решение, улетела мыслями к сыну (я бы тоже), тут у нее, не выдерживая нагрузки, распухают суставы (...и я в ужасе смотрю на свои руки)
И тут она, это героиня, от безнадеги, упс и - повесилась.
Доделываем блог. Пошла последняя часть, про Алика. Раньше совсем не могла к ней притронуться, сегодня только пальцы, прикасающиеся к тексту, кровят...
Оказалось, три года вот этому, к примеру, посту:
Последние годы мне не столько дарованы, сколько отпущены в долг - неведомо за что, но совершенно понятно, для чего.
Откуда понятно? А ничего другого не получается.
Планы наталкиваются на преграды, мечты и надежды - рассыпаются, проекты гниют на корню.
Жизнь бьет кнутом то обжигая спину, то ослепляя глаза, как дрессировщик, загоняющий зверя на тумбу. Шаг вправо, шаг влево - щелчок кнута.
Моя тумба - крохотное пространство дома, куда меня поместили, чтобы… набирался сил Алик. Небо, - я это чувствую! - его выбрало жить. Его, а не меня. Но пока я у него вместо рук и ног, ему без меня никак. Вот и выпало мне пара-другая незаслуженных лет.
Остальное нанизывается на обозначенную ось.
Содержание и основа существования:
-Люди, которые были и остались со мной, в горе и радости.
-Люди, которые появились и встали рядом, когда я падала с ног.
-Безграничная, неизбывная моя благодарность и тем и тем - я с ней засыпаю и с ней просыпаюсь.
Жизнь строится вокруг того, что есть.
Идея сформулировать цель и двигаться к ней сквозь дожди и снега, перевернуть весь мир, добраться и водрузить флаг своей победы - уже давно не вызывает даже улыбку.
Многократно читала признания оставляющих ринг, мол это только тело стареет, а внутри - молодая, полная прежних желаний душа.
Однако ничего из этого не пугает и даже не огорчает. Меня.
Ну да, с годами приходят усталость, слабость, потери того-другого-всякого, в смысле реакций, гибкости, гладкости, памяти, скорости…
Так это нормально, когда у тебя - внуки, уже большие и ещё маленький. Заслуги моей здесь нет, но факт продолжения, перетекания себя в другое пространство и время - есть.
Это нормально, когда прожита жизнь, жесткая, плотная, интенсивная, битая, склеенная, рваная, шитая, наполненная решениями, провалами, озарениями, событиями, чувствами, мыслями, бедами, счастьями и людьми настолько, что хватило бы и на пять жизней, и на десять.
Нелепо, если при этом твое единственное достоинство - сохраненная молодость. Мне так кажется.
Из того, что казалось важным когда-то, многое потеряло ценность. А на смену (читатель ждёт уж рифму "мудрость"), - нет, ничего не пришло на смену!
Ещё, увы, много людей в последнее время ушло насовсем.
Ощущаю ли я, что мне их не хватает?
Кто был дорог, кому я была дорога, тот остался со мной: разговариваю, как с живым, улыбаюсь, плачу, смеюсь, делюсь, иногда слышу, иногда ощущаю запах, почти физическое присутствие.
С живыми, которые ушли от меня - ровно наоборот.
Какое из чувств сегодня берет верх над прочими? Растерянность. Ощущение не вписываемости ни в ритм, ни в лексику, ни в электронно-технический, или как его там, прогресс. Потерялась недавно посреди своего, когда-то знакомого, исхоженного ногами, а нынче обновленного города, посреди дня, потому что нет аппликации мувит, потому что нет аппликации геттакси… Новое странное ощущение, когда тебя будто не видят такси, которые проносятся мимо…
А когда-то, юная и уверенная, представить себе не могла, что меня можно не видеть.
Это страшно? Нет, это скорее неудобно. И вызывает тревогу.
Хочется быстро вернуться домой - да, в ограниченное обстоятельствами крохотное пространство.
И до всего, что вокруг, можно дойти пешком: магазины, аптеки, поликлиники, почта, банк, синагога, библиотека, (богоугодные заведения, гости города, мещане, просители, чиновники из Петербурга…))
Моя пальма. Моя герань. Мое лимонное дерево. Мой ежеутренний восход солнца.
Это хорошо? Нет, это скорее удобно.
Все меньше хочется внешних впечатлений. Все больше - покоя и тишины.
До рассвета - читать, писать. С рассветом - работать. Потом приготовить разное вкусное. Потом подвезти к столу Алика. Обедать, смотреть с ним кино. Чаще молча, что жаль, но это привычная уже действительность, так что жаль все реже и реже. Если кто к нам к обеду зайдет, - но только деликатный, достойный! - тогда с ним разделить радость вкусной еды, и разлить, и поговорить не спеша про не пустое, посмеяться смешному, пожалеть того, кто устал, послушать про всякое его волнующее… так искренно, так нежно…
Вроде, она такая и есть, моя жизнь!
Только тут еще нотка слышна, негромкая, но неотступная, держащая собственно собой тему и пульс - нотка прощания, завершения.
Будто все это есть, но ещё мгновение, и может не быть…
Думала, что смогу написать прямо в тот день, который мы всегда отмечали, 25 января. Не смогла…
Алик всегда праздновал свой день рождения: сначала бурно, буйно, многолюдно, с множественными возлияниями; с годами - скромнее, и требования к гостям, я бы сказала, к людям, предъявлялись строже; все больше скучал по близким, по родным…
Три с половиной года его тяжелейшего состояния подготовили меня к тому, что конец этой муки не за горами. Я знала, что будет трудно жить без Алика. Но не знала, что не смогу и до сих пор не могу, не могу, не могу вообще начать хоть как-нибудь жить…
Эти отдельные раненые слова - все кривые, болезненные. Я перетащу сюда слова красивые, правильные, Миши Шейнкера… (для тех, кому важны указанные Мишей фотографии, надо перейти на его страницу)
А от себя добавлю, что мы отметили твой день рождения, Алик, с самыми твоими близкими - Агашка своих понавезла, (усечённый вариант условных чачков)) Сашка Глейзер - своих, Бр-ские, наш с тобой Сашка… Слушай, три поколения любящих тебя людей ели, пили и говорили о тебе так, будто ты с нами, - и ты действительно был среди нас! - и мы смеялись так, и обнимались так, что тебе бы понравилось. Ты же нас слышал и видел, правда?
Помнится мне, в первые годы нашей с Аликом дружбы Татьянин день на его день рождения своей тени не отбрасывал: то ли еще не актуален был, то ли выдающихся Татьян не имелось в нашей компании - позже появились. Мы познакомились и подружились в 63-м, и прозошло это и вопреки и благодаря... Вопреки, потому что еще в моем восьмом наша словесница Ирина Ивановна, которая мне благоволила, как-то на перемене указала на показавшегося мне довольно солидным, господина в пиджачке и с пробивающимся пухом на щеках ( в верхнем ряду второй справа), который с отрешенным видом прогуливался по коридору третьего этажа, и сказала: "Смотри - это самый умный человек в нашей школе". Утверждение, показавшееся мне сомнительным и бестактным, не могло, разумеется, способствовать знакомству и сближению, да и ничтожная теперь и значительная тогда возрастная разница, казалось, этому препятствовала. Но судьба распорядилась иначе, и осенью следующего года, когда в нашу школу пришел незабвенный Юрий Львович Фрейдин и в просветительских целях организовал литературный кружок, тут же по дате его первого собрания, 19 октября, окрещенный Лицеем, сближение и неразлучная навсегда дружба последовали мгновенно, как загорается свет от щелчка выключателя. Я тогда не знал о его славном скрипичном прошлом (см. фото 3 класса музшколы), ни о героическом настоящем (см. грамоту) , но уже вскоре, 25 января следующего, 64-го года, мы праздновали семнадцатилетие Саши Чачко, который только после того, как я попал в его домашний круг, превратился, несмотря на его яростное сопротивление, в Алика. Тем самым уничтожилась граница между кругами семейным и дружеским. И этот дружеский, объединивший аликова одноклассника Колю Прянишникова (в верхнем ряду третий справ),их одноклассниц Марину Г. ( в нижнем ряду третья справа) Верочку С., (во втром снизу ряду третья слева), моего одноклассника Володю Сайтанова (рыжего), меня и в качестве центра Юру Фрейдина, просуществовал, счастливо прожил несколько прекрасных лет. После того, как мы разошлись по разным институтам и, соответственно, профессиям, разбрелись с нашей маросейско-покровско-солянско- мясницкой малой родины по разным районам Москвы, круг наш, м.б., и перестал в точном смысле быть геометрическим местом точек..., но вовсе не распался. В середине 70-х Алик, поблуждав по разным московским углам, вернулся в свой родной дом, отхватив там огромную комнату в коммуналке на первом этаже, и эта комната стала нашим общим домом, клубом, салоном, убежищем, капищем и чем хотите еще. Вскоре после возвращение Алика в Старосадский наш Лицей, возникший к тому времени в новом составе и облике литературно-художественного семинара перекочевал в его огромную, вмещавшую с напружкой до полусотни, а то и больше литераторов, художников и просто любителей прекрасного. И лет десять после этого мы собирались у Алика, слушали стихи, рассматривали картинки, все увиденное и услышанное непременно обсуждали, и смело могу сказать. что кое-какие идеи и понятия, там возникли, сложились и на картину и понимание искусства того времени повлияли. Алик тем временем стал уже доктором Аликом (при галстуке), но сколько ни уставал от своего трудного врачебного промысла, продолжал не только многолюдные семинарские сборища принимать, но в свободные от культурных бдений вечера готов был друзей накормить, пригреть и приютить. Ну и дни рождения, разумеется, 25 января, и тут уже Татьянин день кстати пришелся, потому что к основному поводу веселья деньрожденного присутствие Тань и Танечек прибавляло приятнейшие именинные обертона. Потом начались иные времена, иные страны, но день 25 января всегда оставался праздником, и даже иногда удавалось его вместе провести, к примеру, 25 января 2007 - незабываемо!
Сегодня в первый раз этот день без него, и на мое поздравление он вслух не ответит, но по мне все это только формально так, потому что он здесь, и ответ его я слышу.
Только внуки, даже один, любой из них, способны перевернуть мир внутри и снаружи, поднять, когда не хочется подниматься, поставить на ноги, которые не хотят стоять, переключить голову, которая уплывает, все равно уплывает туда, откуда дороги нет... В общем ни для кого на свете сегодня я не способна была бы на подвиг. Но счастье, к счастью, не спрашивает разрешения))
При всей своей способности и потребности думать, мне всё-таки никак не додумать…
С детьми понятно: носишь, рожаешь, растишь, переживаешь вместе каждый звук, каждый страх, каждый шаг, каждый вздох, вторишь первому его слову, ну и так далее…
Но к внукам откуда, из какого такого органа произрастает столько трепета, нежности, откуда берется эта боль, для которой раньше не было места ни в сердце, ни в животе, эта привязанность к запаху кожи, к голосу, эта благодарность, до спазма в горле, за право и саму возможность - прикоснуться…
...а все остальное - это сто лет одиночества
Случилось то,
что происходит раз в…эпоху, наверное, нет, не в эпоху, - здесь не подойдут слова, которые пересекаются со временем.
Да, боль, да, безысходность, да, отпущено так мало для прощания, и все мы беззащитны перед заложенным в основу мироздания неумолимым - да, банально, - ритмом смерти, и сердце бьётся нервными рывками, не желая смиряться с предстоящим…
Про зал, про выставку, картины, расположенные так, что ты оказываешься и снаружи и внутри одновременно, про стереоэффект, я вижу, в ленте написали так много, что нет смысла повторять.
Но можно бесконечно добавлять про все круги и ада, да на самом деле и рая, раз все мы на краю…
Но мне так показалось, что сегодня увиденное обесценило слова. Ещё мне показалось, что не только пространство преломилось, но и время остановилось. По крайней мере, притормозилось, и спасибо ему за это.
Иначе мне не объяснить какой-то нездешний трепет от этого всего.
Ждала пока спадет волна. Не спала.
И чуть осядет боль. Нет, легче не становится.
Окончательно попрощалась я с Сашей на днях, точнее, в день открытия его последней выставки. Он сказал мне тогда однозначно…
Впрочем, его слова останутся со мной, как и большая часть текста, не вошедшего - по его просьбе - в нашу книгу.
Наша переписка, когда-то ежедневная, скорее еженощная, - это было в крайне трудный для обоих период жизни, - из которой рождался текст, тоже останется со мной...
Повторю, что я когда-то рассказывала на разных встречах с читателями: так вышло, что слова писались одновременно с созданием иллюстраций, которые суть эскизы к последнему Сашиному труду - Шаарей Цедек.
Выходит, что она, книга, теперь раритет.
Когда я болела так тяжело, что тяжелей не бывает, и надежды уже никакой не оставалось, мутному от химиотерапии остатку мозга явилась картина невыносимой плотности, именно так, она была небывалой неведомой густоты, при том что цвета не сливались в один, и не наслаивались, убивая собой захваченное пространство, а наоборот, растекались великим множеством оттенков, не существующих ни на земле ни на небе. То было Мертвое море, и увидеть его таким и передать могла только Машка. И я попросила у нее ту картину, и она привезла мгновенно, и мы отдали ей стену напротив кровати, и я лежала, смотрела, не отрываясь, и днём и ночью, я ее видела со светом и в темноте, все слои, каким-то иным подаренным мне за муки дополнительным зрением, и я физически ощущала, как эта картина, это мертвое море высасывает из меня смерть.
Когда боль, оставляя меня, вливалась в то полотно напротив, я могла удержать в руках телефон, и так писались, лёжа, набираясь всего одним пальцем, рассказы, из которых родилась первая моя книжка…
Когда я недавно опять почувствовала, что не справляюсь с отказывающимися пребывать на этой земле и телом, и душой, и радость подавлена бессмысленностью дальнейшего существования, и нет сил ни в руках, ни в ногах, а в сердце - надежды, я попросила Машку скинуть мне фотографии ее картин, много, но выбрала я мгновенно, и Машка немедленно мне ее привезла. Вчера. И я, забывающая, как и зачем дышать, задохнулась сначала, потом ощутила огонь в горле, лёгких, и после двухмесячного перерыва вдохнула наконец-то всей грудью, увидев вблизи то, что нельзя сделать руками, человеческими, потому что там тайна, там магия, не пересекающаяся ни с какой техникой, - два этих понятия из разных пространств. На этой картине, не застывая ни на мгновение, пульсирует плоть, ещё та, что до сотворения мира, до совершенного оформления ужаса, боли, смятения, паники; но в нем, этом гибельном вареве, уже зреет и рвется наружу свет.
Мир будет создан. Нам станет лучше и легче. Когда-нибудь…
Мы с Машкой сидели под этой картиной, ее, то есть уже моей, на кровати, тихие и растерянные.
Она говорила мне, что не знает, как это получилось. Не всегда, но так бывает, что сначала ты управляешь процессом, а потом вроде провал, и только позже, когда смотришь на то, что уже вышло, включаешь опыт, профессионализм и все прочее.
Я говорила ей, что все это знаю. Точно также с рассказами. Не со всеми. Но с настоящими - обязательно в середине процесса провал, и ты не управляешь происходящим, только позже уже, вернувшись из бессознания, управляешь, конечно, и включаешь опыт, редактора...
