Нолан: челюсть собаки
Он на коленях. Это место собаки у ног хозяина; Андрей находит достоинство в том, чтобы сидеть преклонив колени с прямой спиной, расправив широкие плечи и обхватив локти позади себя, демонстрируя рельеф мускулов под плотным слоем жира и дисциплины. Вокруг него клубится аура определённого самодовольства — словно он гордится тем, что такое положение не способно его унизить. Нолан думает об этом, как о проверке, как о шансе доказать, что он принадлежит к правильной породе мужчин — тех, кто пишет историю на внутренней поверхности его черепной коробки.
Он сидит на месте, выкатив грудь, готовый к божественному суду или розгам; и вздрагивает со сбивающимся жалко дыханием, когда вместо этого пальцы задевают заострённый кончик его уха. От этого по его шее бегут мурашки, одна-единственная подушечка пальца обводит слегка купированную хрящевую раковину и пропадает — уху Нолана мгновенно становится холодно от контраста между румяной, нагревающейся кожей и прохладным воздухом. Он пытается приготовить себя к следующему прикосновению, упрямо глядя строго перед собой и отслеживая огибающие его шаги лишь своим слухом и периферийным зрениям, но напрасно — крепкая хватка впивается в мягкие ямки аккурат под его бульдожьей челюстью, сжимая его между большим и указательным, пока остальные пальцы поглаживают тяжёлую линию челюсти. Андрей стискивает зубы, чтобы удержать контроль, и теряет его с первым же прикосновением тёплых губ к уголку его челюсти.
Это мягкий, сухой поцелуй, растапливающий напряжение в мышцах его шеи и позволяющий удерживающей его руке запрокинуть его голову назад, выжимая из него ещё один невольный выдох и выдвигая потолок с танцующими на нём тенями в центр поля зрения Нолана. Он моргает, по случайности — дважды подряд, тени его перистых ресниц стекают по сильным скулам, и он удерживает глаза в одной точке, борясь с животным инстинктом скосить их к приближающемуся к нему лицу. Андрей не реагирует, когда кончик тёплого носа прижимается к его квадратной щеке, но, наклонившись так близко, легко услышать неровность его дыхания, почувствовать исходящее от его обнажённой кожи тепло, увидеть, как ноздри многократно переломанного носа раздуваются и трепещут.
Нолан пахнет хорошо. Его крепкий, дешёвый лосьон после бритья приглушён — Андрей выбрился начисто несколько часов назад и дал ему выветриться; гладкая, тёплая, увлажнённая кожа свежо блестит. Скользя любопытным носом вдоль линии челюсти, можно уловить его собственный маскулинный запах с нотками маслянистого мускуса — он даже не вздрагивает, будучи поддетым под подбородок, и горячий, влажный язык прочерчивает обратно от его подбородка к уху, пробуя на вкус мелкие неровности и шрамики на его несовершенной коже и дразня мягкое, слабое местечко за мочкой его уха.
Этого достаточно, чтобы наконец вынудить его нарушить молчание и звучно вздохнуть — этим звуком можно упиваться, уткнувшись носом в выбритую кожу его головы, ощутимо пахнущей недавно нанесённым средством для волос в смеси с потом от напряжения, прилипшим к корням зализанных назад волос. Нолан хорошо поухаживал за собой к этому вечеру, обнажая тщеславное желание быть признанным и отмеченным, как конкурсный пёс с вычесанной шкурой и мускулистой грудью — и у него выбивает землю из-под ног, когда он сталкивается с необъяснимым обожанием за что-то за пределами его силы и покорности.
Его голова кружится, пальцы впиваются в мясистые предплечья, чтобы удержаться в сложенном виде у него за спиной, когда горячее дыхание обласкивает его ухо и затем отстраняется — раскрыв губы и невольно прикрыв глаза, Андрей кренится вслед ускользающему теплу и нежным толчком всё ещё удерживающей его челюсть руки оказывается опрокинут, как несбалансированный маятник. Когда тяжёлый корпус Нолана падает на матрас, тот проминается под его весом и тёмно-фиолетовая простыня покрывается складками, похожими на расходящиеся от его павшего тела лучи — хлопковый нимб, окружающий несвятого, лежащего в позе эмбриона на казни через расстрел.
Когда он чувствует ладонь, вжимающуюся в его затылок, и путающиеся в его волосах пальцы, треплющие и без того уже испорченную прилизанную причёску, он ожидает, что его с силой уткнут лицом в матрас или натянут за волосы до хруста шеи; вместо этого его скальп дразнит мягким натяжением, достаточным, чтобы это было приятно и могло удержать его на месте. Бегущие по его шее мурашки ловит поцелуй в загривок, каждый последующий — всё более настойчивый, пока Нолан лежит, прижавшись щекой к слегка шероховатой текстильной решётке и заливаясь теплом наваливающегося на него со спины тела. Андрей морщится, скаля зубы в ответ на маленький засос, оставленный под тонкой золотой цепочкой, которую он не снял с шеи, и глубоко вдыхает, мгновенно напрягаясь, стоит только ладони скользнуть под его руку и коснуться его груди. Он пытается удержать мышцы твёрдыми и проваливается сразу же, как к нему ластишься между лопаток — сдувается и налегает мягкой плотью на предложенную раскрытую ладонь.
Вместо того, чтобы грубо сжать и облапать его, как кусок отборного мяса или породистого кобеля, обводишь форму и массируешь грудную мышцу, пока его дыхание не собьётся вновь на определённой точке. Его соски тёмно-розовые и напряжённые, чувствительность притуплена, но всё ещё может быть выдразнена парой аккуратных прикосновений. Андрей не ёрзает, но иллюзия его неподвижности легко разбивается вблизи — быстрыми, поверхностными движениями его грудной клетки, соскальзывающей и расслабляющейся хваткой на его собственных руках и мышцами его бёдер, подрагивающими в отчаянной попытке облегчить хотя бы частично напряжение в паху. Его член уже испачкал простыни, толстая головка выглядывает из-под более бледной крайней плоти и течёт на постель, и он подрагивает, когда соскальзываешь рукой вниз по животу Нолана, надавливая на мягкость над тазовыми косточками — он резко выдыхает в ответ.
Его голос прорезается только с первым медленным толчком члена в его заднице. Это рычащий, растянутый во времени, низкий стон — Андрей дёргает челюстью, как будто надеется вцепиться зубами в простыню и заткнуть самого себя, и выдаёт ещё один, гораздо более скулящий звук при новом толчке, сопровождаемом поцелуем в уголок его губ, мокрый от вспенившейся слюны. Нолан голосист по-своему — шипяще и рычаще; его нос так и остаётся сморщенным, а лицо перегрето красным, но всё его большое, крепкое тело принимает каждый толчок с охотной мягкостью, сжимаясь вокруг медленно растягивающего его ствола.
Он позволяет нежным рукам сильнее согнуть свою ногу, раскрывая его для более глубокого толчка, и слишком быстро моргает, пряча крошечные, бесполезные для ювелира алмазы короткоживущих эмоциональных слёзок. Вторая рука проскальзывает под его тяжёлой головой, предлагая прохладный барьер между его перегретой щекой и тёмным хлопком простыней, и поворачивает его достаточно для ещё одного короткого поцелуя, прежде чем его дыхание разбивается на крошечные вздохи ускоряющимся темпом толчков. Андрей вновь стискивает зубы, жмурится и кончает.
Его это разрушает, словно всё напряжение и сила уходят на тугие белые выплески, отказывающиеся быстро впитываться в тёмную ткань — его голос режет рваное дыхание долгим скулежом, плечи бессильно сутулятся, а в пробегающих по его телу отголосках не хватает энергии даже на то, чтобы заставить его как следует сжаться на замедляющемся члене. Застыв глубоко в нём и обняв его широкий торс, можно почувствовать прокатывающиеся под его кожей содрогания, заставляющие его пальцы подёргиваться, когда он наконец вытаскивает руки из-за спины и цепляется за простыню в попытке заякориться.
В нём присутствует какая-то наполненность, отличающаяся от удовлетворительно заполняющего его члена; она укладывается клубочком внизу его живота, тяжёлая и тёплая, заменяя собой острое натяжение возбуждения и оргазма — опасно духовная. Андрей медленно расправляет и вытягивает ноги на пробу; он хочет ожидать резкую смену темпа и настроения — пощёчину за неповиновение или безжалостное траханье, раз уж он теперь показал признаки слабости — но это ожидание больше не кажется ему естественным, как будто что-то сместилось в самом фундаменте его существа.
Осторожно, словно всё ещё проверяя, можно ли, Нолан тянется назад и вместо шлепка или издевательского смешка обнаруживает тёплую близость тела, немедленно льнущего к нему в объятии. Подставив шею, чтобы Андрей мог за неё держаться, можно уложить подбородок ему на плечо и дождаться, пока он не повернётся, чтобы запечатлеть полноценный поцелуй у него на губах.
Нолан не знает нихера. Но есть кто-то, кто знает его — и любит его достаточно, чтобы это показать.