Марат Гельман об обысках в PERMM и художественной жизни в России

В Пермском музее и у его руководителя Наилы Аллахвердиевой 21 ноября прошли обыски. По какому конкретному поводу оказывают давление на музей - доподлинно неизвестно. Первым директором ПЕРММ и идейным вдохновителем музея является галерист Марат Гельман. Одна из предполагаемых причин обысков - это уголовное дело, связанное с его последним статусом “экстремиста и террориста”. Я поговорила с ним о том, как политическая ситуация влияет на искусство и с какими дилеммами сталкиваются художники, выбирая между гражданской позицией и "профессиональной" деятельностью.

– Как вы думаете, с чем могут быть связаны обыски в пермском музее?

– Я думаю, что какие-то люди очень хотят, чтобы музей перестал существовать, либо стремятся отобрать его у нынешнего руководства. Они воспользовались моим "террористическим делом" как поводом для давления. Я уехал из России 11 лет назад, и сейчас найти что-то, связанное со мной – невозможно. Поэтому мне кажется, что это скорее атака на современное искусство. У московских институций есть какой-то лоббистский ресурс, они под защитой. А вот у пермского музея таких ресурсов нет. Если кто-то хочет "поглотить" государственную институцию, должны быть силы внутри государства, которые этому противостоят и защищают её. Но, видимо, в Перми такие механизмы не работают. Вероятно, спецслужбам проще отчитаться за действия против музея, чем реально заниматься другими задачами. Современное искусство изначально вызывает подозрение. Его язык интернационален, тогда как страна движется к изоляции. Поэтому любое современное искусство — лояльное или не лояльное — вызывает недоверие у властей.

Многие государственные институты с 2014 года демонстрируют свою лояльность действующей власти. Государство их коррумпировало. Поэтому они пока находятся в относительной безопасности. Но репрессивные органы, вероятно, имели более важные дела, чем искусство. Литературу, изобразительное искусство считают отдалёнными от народных масс, поэтому они остались "на потом". Сначала взялись за кино и театр, где идёт уже основательная чистка.

Однако всё это — лишь повод. Это дело используется как повод для достижения их целей. Например, они заявили, что обыскивали продюсера Мишина по моему делу, хотя я с ним практически не знаком. Это лишний раз подтверждает: как только появляется "дело", под его прикрытием реализуют всё, что считают нужным.

– То есть эта ситуация напоминает массовые обыски у художников в рамках дела Верзилова, когда большинство из них, если не все, даже не были с ним знакомы?

– Абсолютно так. Это начало определённого объективного процесса. Современное искусство и любая власть всегда находятся в состоянии, как минимум, дискуссии, а чаще — в напряжённых и спорных отношениях. Например, во времена Ельцина Бренер устраивал акции, такие как «Ельцин, выходи», вызывая его на бой в контексте Чеченской войны. Но сейчас ситуация изменилась. Власть почувствовала свою победу и стремится устранить всех независимых — прессу, художников, деятелей культуры. Они используют в качестве оправдания "военное время", заявляя, что сейчас не до гражданских свобод. Однако вернуть утраченные права после этого будет крайне сложно.

Современное искусство по своей природе устремлено в будущее. Это делает его естественным оппонентом власти, которая ориентирована на изоляцию и прошлое. Еще 15 лет назад в обществе, даже в нашем, такая ситуация считалась нормальной, когда существовала власть — судебная, исполнительная, законодательная, — и между ними были сложные отношения, споры. Кроме того, были независимые медиа и независимые художники, и это было частью общества. В России больше нет независимого парламента, и, соответственно, не должно быть независимого искусства. С парламентом разобрались раньше, потому что он был нужен для принятия законов. А до искусства дошли только теперь.

– А как вы относитесь к тому, что публичная культурная деятельность в России продолжается несмотря ни на что?

– Я считаю, что по-другому быть не могло. Я никому не судья, каждый принимает свои решения в тех обстоятельствах, в которых он находится. Но иногда мне печально видеть содержание таких "праздников", как, например, Cosmoscow. Когда устраивают вечеринки во время войны. Мне кажется, это неуместно. Однако, если говорить о художественном процессе в целом, то художники продолжают работать, их работы выставляют. Это можно обсуждать, и это вполне заслуживает обсуждения. Жизнь продолжается.

Я был в Киеве, остановился у своих друзей. Жена одного из них говорит: "У нас запись на маникюр на три дня вперед". Город под бомбежками, а запись на маникюр всё равно на три дня вперед. Я хочу сказать, что так устроена психика человека: прошло какое-то время, и люди возвращаются к обычной жизни, даже если рядом продолжаются страшные события. Мы можем воспринимать это с печалью, но это объективный факт.

– Да, с одной стороны, когда ты находишься под бомбежками, а с другой — когда ты в стране, которая проявила эту агрессию. И здесь, например, можно было бы проявить протест

– Я с вами согласен. Единственное, что хочу сказать — это решение каждый должен принимать самостоятельно. А осуждать я никого не могу, у меня нет такого морального права. Я знаю, что музейные работники стараются, как минимум, сохранить коллекции, спрятать их до лучших времён. Например, «Гараж» отменил вернисажи — небольшие гражданские поступки в рамках допустимого всё же встречаются. Чтобы понять, что движет человеком, нужно оказаться на его месте. Конечно, в целом, если не говорить о конкретных людях, ситуация чудовищная. Но человек так устроен, что даже самая тяжёлая ситуация, если она длится долго, становится для него нормой. Это, к сожалению, правда.

Когда началась война, 15 тысяч моих коллег подписали письмо протеста. Тогда это ещё было возможно — за протесты не сажали, а только увольняли. Но теперь ситуация изменилась. Сейчас власть победила, а с побеждёнными не церемонятся. Люди деморализованы, психологически травмированы — находиться постоянно в состоянии неправоты крайне тяжело. Они пытаются найти какие-то оправдания своей деятельности. Большинство предпочитает молчать или заниматься делами, которые можно считать отдельными, не связанными с текущей повесткой. Однако, мы когда-нибудь вернёмся к изучению этого времени, чтобы понять, как люди объясняли свои действия. Сейчас — время фиксировать события, не пытаясь сразу дать им оценку.