Глава 11
Максим сосредоточенно вертел в руках кубики, повторяя: «Два... Ну каким образом два?!»
Выпавшее число его никак не устраивало.
Меня клонило в сон: от солнечного света, сосредоточенного за полуоткрытой шторой, комната ощущалась ещë темнее.
Я прикусил язык и стыдливо уткнулся в свои карты, разглядывая их так, будто ещё не выучил наизусть все три.
Максим продолжал думать. Потом, как ни в чем ни бывало, спросил:
Я кивнул, не думая, и мы поменялись. Он деловито улыбнулся.
– Я выиграл. Меняю баранов по курсу два к одному на глину, ставлю три дороги и получаю самый длинный тракт.
– Погоди. У тебя уже десять очков? Когда успел-то?
Макс пересчитал. Я ничего не понял, потому что пару ходов назад он сидел ни с чем, точно так же, как я.
– А вот. Уметь надо, — Максим цокнул языком, собирая карты в банк. Я наблюдал, как быстро он сортирует разноцветные стопки, лежавшие у него под рукой всю игру.
– Слушай, может в следующий раз я буду банкиром?
– Не-а, это моя игра. Ты все карты растеряешь.
Я встал из-за стола и вышел на кухню. Налил себе воды.
– С чего это сразу жулик? С того, что у меня банк? По-твоему все банкиры жулики? — допытывался Макс из другой комнаты. Я делал вид, что не слышу.
За окном чернел голый пустырь: таким непривычно чёрным он выглядел после растаявшего снега. У нас вообще был забавный двор: весной северная половина долго не таяла, и сугробы оставались лежать, когда на южной уже зеленела трава.
Максим остановился рядом со мной.
– Да нет, просто погулять предлагаю.
– Как? – Максим оглядел себя, будто намекая на очевидное.
– Обычно. Тебе же помогают спускаться?
Он кивнул, но сдержанно, будто всë равно не понимал, что я от него хочу.
– Я на даче гуляю. Но не весной же! Только покрышки испачкаю, как обратно потом?
– Отмоем, подумаешь! Я раньше велик в квартиру носил. И завозил в комнату, не мыл никогда даже — отец пиздюлей давал, правда...
По лицу Максима я видел, как сильно он сомневался в моей затее.
– Ты согласен пойти со мной... А если мама узнает?
Я посмотрел на него ещё раз, будто всë это время чего-то не видел. Макс и правда был похож на аристократа — даже бледнее...
– Только не говори, что она запрещает тебе гулять.
– Не запрещает. Но я сам пойду что ли? – он усмехнулся. – У нас балкон есть.
При мысли о маленьком баллончике метр на два мне поплохело — стало до того душно, что голова закружилась: нет, это невозможно, так жить...
– Так, всë! Мы идëм гулять. Точка.
Я понял, что спускать Максима и коляску надо по отдельности. Пока буду возвращаться, придëтся его куда-то посадить. Ближайшую скамейку заняла молодая мамочка, рядом в песочнице играла её дочь.
– Извините... Можно? — спросил я и, не дождавшись ответа, приземлил Макса рядом с ней. – Капец ты тяжëлый...
С трудом добрался обратно до четвёртого этажа и вниз — с коляской. С непривычки ноги перестали слушаться, и я подумал, что сейчас тоже рухну на скамейку — никакой прогулки не будет.
Вернувшись, застал интересную картину: девочка с песком в руках лезла к Максиму и допрашивала, как его зовут, а он вжимался в скамейку, глядя на нее напуганным зверем, и шипел:
– Уйди... Уйди, ты меня испачкаешь!
Растерянная мама отодвинулась на самый край, боясь посмотреть в сторону диковатого мальчика.
Когда я принëс коляску и поставил рядом, еë глаза поползли на лоб. Девочка замерла. Песок из её рук просыпался на штаны Максима — он резко толкнул её, заорав: «Да ты дура?!»
Я попятился за скамейку, не понимая, что делать, если окажусь крайним, как старший ребëнок. Конечно, мамаша меня заметила. Зыркнула со смесью гнева и ужаса и молча вцепились в руку дочери.
– Лиза, пойдем на другую площадку, – ровным голосом процедила она. — Ты видишь, мальчик больной... Он инвалид. Пойдëм, я сказала.
– Это она у вас больная. Научите её не сыпать в людей песок! – Макс подобрал упавший совочек и кинул в их сторону.
Удаляющийся рëв стал громче. Мама девочки ускорила шаг.
Максим не смотрел на меня — он резкими движениями счищал с себя песок, и молчал до того угрожающе, что проводить воспитательные беседы не хотелось.
От его вида неприятная ситуация становилась ещё неприятнее.
– Пойдем домой, — совсем огорошил меня он. – А то ещё кого-нибудь встретим.
– Ну и что? Не все ж такие приставучие.
– Ну и то, — Макс аккуратно переполз на коляску. Крутанул колëса, и на его лицо вернулась гримаса отвращения: все руки оказались в грязи. Я помог ему съехать на дорогу. До подъезда оставалось метров пять, но я повëз его мимо, гадая: начнет возмущаться или нет.
Я хотел что-то сказать ему: объяснить, что с маленькими детьми стоит быть спокойнее, или спросить, почему его родители не хотят переехать на этаж пониже. Однако не стал.
– Хочешь, покатаю быстрее? – предложил вместо этого и подумал: за такое Макс тем более пошлет меня куда подальше.
И я стал разгоняться, пугая голубей на нашем пути. Максим почти сразу крикнул: «Стой!» и завертел головой, ища за что ухватиться. Дотянулся до моих рук и дальше мужественно молчал, только на поворотах издавая короткий визг.
После тренировки на лестнице ноги устали, но я запретил себе даже думать об этом. Бежал тихонько, медленно набирая скорость, пока Максим смеялся и кричал, что сейчас упадëт, но всë равно просил ещë.
– А давай с горки! – вошёл в азарт он. Я перестал узнавать в своём подопечном того хмурого и осторожного пацана — видел только обычного ребенка без инстинкта самосохранения, каким был сам.
Уклон был небольшим, но дорожка заканчивалась и врезалась в тротуар с перепадом высоты — получалось два маленьких трамплина.
На них я и споткнулся во время разбега. Растянулся на всю дорогу, а Макс уехал вперед, визжа то ли от страха, то ли от восторга. Толкнул я его как следует: колеса неслись как по маслу, и на пути ничего не было.
Она выскочила со стороны, на съезде во двор. Водитель еле успел затормозить.
Я рванул за ним и чуть не упал снова.
Макс резко остановил коляску, качнулся вперед и выпал, повалив еë на себя.
Водитель вышел, хлопая дверью и громко матерясь.
Я подоспел, когда его «Куда прëшь, ебаныврот?!» сменилось на «Е-ебаныврот. Пацан, ты...» Он тут же перестал орать и помог освободить Максима от упавшей коляски.
– Простите, пожалуйста... — залепетал я. — Это я поскользнулся, толкнул его. А он остановиться не смог... Простите!
Когда мужик начал извиняться в ответ, я немного успокоился. Максим же молчал, как партизан.
– Пацан, да не бойся ты! Больно, спрашиваю?
Он быстро замотол головой. Потом подумал и всë-таки кивнул.
Внутренний голос твердил, что меня убьют. Он не смолкал всë время, что мы поднимали и осматривали Макса, но теперь приобрёл особую уверенность.
– Может к врачу надо? Рентген сделать. На всякий случай. Я отвезу! — предлагал водитель. Я отмахивался, а потом думал: вдруг правда надо? Максим же ног не чувствует, он не поймет, если что-то сломал...
Сам пострадавший к врачу явно не спешил — наоборот пытался поставить коляску, вскарабкаться на неë сам и свинтить с места происшествия. Конечно же, мы не дали, подхватив его с двух сторон. Максим сидел, беспомощно подняв руки, и любовался своими исцарапанными ладонями. В его глазах читался ужас.
Наверно, он впервые видел у себя кровавые ссадины с налипшим песком и грязью.
– Спасибо, мы всë-таки домой. Родителям покажемся.
Я отвëз Макса к подъезду и усадил на скамейку, чтоб занести коляску в дом, но столкнувшись с совсем уж понурым взглядом, передумал и сел рядом. Поговорить.
– Ты как? Точно нормально всë? А то я не знаю, вдруг у тебя кости хрупкие, и надо после каждого падения рентген делать...
Максим зыркнул так, что пришлось сменить тему. Всë лучше, чем молчать рядом с ним.
– Меня один раз тоже чуть машина не сбила. На самокате через дорогу поехал и ебнулся — идиотом был, конечно... Водитель вышел и наорал. Телефон у меня забрал, чтоб родителям позвонить. Я еле вырвался. А с тобой вон как по-доброму.
– Конечно. Я же больной инвалид.
Я вздохнул и положил руку ему на плечо, начал утешать:
– Ничего ты не больной, не выдумывай! И не...
Я мысленно проклял себя. Встал и махнул рукой, послав к чëрту эти неловкие разговоры.
И я пошëл один заносить коляску наверх.
В ту минуту пообещал себе следить за каждым словом, которое собираюсь произнести, но быстро понял, как это бесполезно.
Когда на карачках поднимал Макса по лестнице, он вдруг заявил:
– Всегда хотел так покататься. Смотрел, как ты на велике гоняешь, и хотел тоже.
Мне стало приятно, но в то же время так совестно, будто катание на велосипеде считалось предосудительным.
Впервые мне стало стыдно за свои функционирующие ноги — ужасное чувство. Несправедливое, но признаться, и неизбежное рядом с Максимом.
Так же неизбежно оно ушло на второй план со временем. Стало частью стыда за всего себя, который рос во мне уже тогда, тихо и незаметно.
Я только повзрослев понял, что дело вообще не в ногах было.
Ноги у меня отличные, зубы ужасные — а стыдился я их одинаково.
Раньше надо было искать, в чем там дело, и бить тревогу задолго до того, как дойду до черты.
Теперь-то нет смысла. Я уже пересëк её.
После первой прогулки с Максом между нами разрушился некий барьер.
Пусть потом он отстраивался заново: медленно, постепенно; мы уже оба знали, как бывает без него. Тот короткий период не отменить и не исправить.
То был удивительный год. От неудачных гонок на коляске до самой страшной ночëвки в его жизни и слëз в укрытии из подушек.
