Вторая весна — 1

Горела листва на деревьях багровым...
Алëна Швец

Горела листва на деревьях багровым...
Алëна Швец
Это случилось тогда.
В стылый кабинет заглянули лучи утреннего солнца; подсветили три плаката, изображающих анатомию лошади, коровы, собаки, и обогнули стеклянный шкаф.
Артëм стоял возле него, долго изучая череп с полметра длиной, и отстраненно о чем-то думал, пока не услышал:
– Можно пр-р-ройти?
Это случилось раньше, чем широкая спина в белом халате загородила ему обзор, раньше первого строго-улыбчивого взгляда — с первым «р».
Он понял, что всë. Уже ничего не исправить.
А может, это произошло ещë раньше. Предчувствие настигло его вчера: в расписании, где под половиной предметов значилось «К.А. Янковский». Он смаковал это «ский» — самое красивое окончание фамилий.
Пройдут годы, и Артëм начнет думать, что всë было очевидно, неизбежно: если находят «предчувствия» — значит, дело не в человеке, а в нездорово романтическом состоянии души.
Но находясь в этих стенах, он и подумать не мог о том, чтобы выкинуть из уравнения человека, пишущего на доске: «Введение в профессию». Так просто его уже не викинешь.

Янковский не мог устоять на месте, пока читал лекцию — полы его халата развевались при ходьбе. Когда у него уточняли смысл какого-то слова, он по-собачьи наклонял голову и с внимательной полуулыбкой спрашивал: «А как ты думаешь?»
Янковский подпрыгивал, чтобы нажать кнопку на проекторе, а потом, вздыхая, потирал поясницу.
Ему не было ни сколько лет: не существует возраста, в котором можно рассказывать о коновалах в войсках Петра I с причастностью очевидца, носить футболку с логотипом музыкальной группы и быть дважды профессором. Или кандидатом наук.
Какая-то степень у него точно была — Артëму казалось: он сам прожил на свете меньше, чем Янковский проработал преподавателем. Иначе откуда его умение молчать так громко, что любой шепот в группе сходил на нет?
Он мог управлять чужими взглядами — или только его, Артëма, взглядом — переводя камеру, словно талантливый оператор.
Всеобщее внимание поглотило его руки, когда Янковский, загадочно улыбаясь, внëс в кабинет клетку с кроликом. Кто-то из девочек издал сдавленный писк.
– Тихо! Я его контр-рабандой вынес, — он пытался говорить страшным голосом и уморительно «рычал», отчего Артëм закусил губу и спрятал лицо в ладонях, не выдержив умиления.
Он был мальчишкой. Постаревшим мальчишкой с развязанным шнурком на левой кроссовке. Мальчишкой, который не выговаривает слово «контрабанда».
А звали его Константин Андреевич.
Кон-стан-тин...

Артëм бежал домой, прикрывая от солнца глаза. В тот день хотелось надеть тëмные очки, но в воздухе уже стоял привкус холода — не ощутимый, пока не взглянешь на календарь.
Он бежал, огибая прохожих, потому что не понимал, зачем идти спокойно, когда можно рваться вперёд и метаться вместе с счастьем, поселившимся в груди. Он смеялся, потому что хотел смеяться, и думал: в этом году осень не наступит. Наступит вторая весна. Привычный порядок вещей нарушится.
Артëм больше не вернется в школу. Всë лето он не знал, где будет учиться дальше, и это волнительнлое томление копилось месяцами, а теперь вылилось, затопило его, как топят город растаявшие снега.
Бывает в жизни такой год: выдаëтся раз или два, а может больше. Когда застывшей и умирающей осени просто не существует: она не выдерживает треска свалившихся перемен.
Артëм перелетал лужи. Смеялся над игрой, которую сам придумал: насколько сильно можно обожать человека?
Конечно, это просто игра. Конечно, всë несерьёзно — он же не влюбился в преподавателя!
Влюбился. В преподавателя.
Чëрт, похоже, так и есть, но звучит смешно — надо рассказать Кристине! Пусть она скажет, что у Артëма «шиза» — он тогда сразу успокоится.
Это ведь правда не всерьëз. В своëм обожании он не чувствовал ничего, кроме азарта: как не останавливаться, пролетая над залитой дорогой. Проверять, как долго не поскользнешься и не упадëшь в грязь.