Глава 7
Дорога позволяла ни о чем не думать. Я успокаивался, покидая место, которое на меня давило.
Детская любовь к велосипеду переросла в любовь к вождению, но суть не поменялась. Сев за руль позавчера, я быстро забыл проссанную кваритиру Ильи, а завтра так же забуду обо всех принятых и отправленных составах. Случится перезагрузка.
У Макса её не бывает. Поэтому он «такой» — вот и вся беда.
По дороге купил себе «3 в 1». Слезая с энергетиков, я искал, чем их заменить, но от растворимого кофе эффект был скорее психологический: знаешь, что выпил, и спокоен. Недавно Максим предложил мне нормального кофе из кофемашины. Перед сменой налил два огромных стакана. Никогда не забуду, как меня потом трясло — думал, что до работы не доеду.
«Федь, не сажай сердце, ради Бога. Такой молодой!» — сокрушалась Светлана Олеговна, моя сменщица, когда находила в мусорном ведре бутылки от «Бёрна». Она взяла меня под крыло ещё со времен стажировки.
Я встретил её на станции, и понял, что без разговора не уйду.
— Ты брекеты что ли поставил? Ну всё, скоро заулыбаешься! А то такой строгий ходишь, тебя даже дежурная боится.
Я закатил глаза, а рот сам растянулся в глупой улыбке, подтверждая её слова.
— Да я по ней вижу. Ты ж молодой! У тебя вон какая прическа модная. Тебе не к лицу хмуриться.
Я по привычке прикрыл рот рукой. Любила она смущать до невозможности, специально этого добивалась.
— Надо идти... Григорий подкинет, а то не успею. У него стоянка короткая.
Светлана Олеговна помахала рукой, а я еще долго оглядывался и прятал улыбку, затягивая капюшон на завязки. Даже Григорий это заметил, но спрашивать ни о чем не стал.
Он был не столь разговорчив, как другие коллеги, женщины за сорок, но иногда рассказывал про приборы и показания, не дожидаясь моих вопросов: знал, что побоюсь отвлекать. А иногда я просто слушал стук колёс тепловоза и думал, что не такая уж скверная у меня жизнь.
В конце концов, можно представить, что она началась заново: я маленький и сижу с папой. Он работает, я не трогаю...
— Может, надо было на помощника машиниста идти?
Ляпнул, нисколько не думая. Григорий отреагировал спокойно:
— А что, на стрелке скучно сидеть?
— Ну так... Зимой вообще не скучно.
Он посмеялся. Я выглянул, следя за дорогой: мы приближались к стрелочному посту.
Солнце почти померкло. Золотой блеск медленно исчезал с путей: я следил за его угасанием, шёл вдоль и поднимал пыль убитыми кроссовками.
Летом вечера тёплые. Смены лёгкие. Стыдно ведь перед летними вечерами, что жалеешь себя, будто их не существует.
Проверив тормозные башмаки и заполнив журнал, я увидел сообщение от мамы:
Напрягся, словно впервые. Прикинул, что у меня есть свободное время, и мы могли бы пообщаться. Если она захочет, конечно...
Ответа нет. Значит, не захотела. Это был дежурный вопрос, который надо задавать раз в месяц, чтобы не чувствовать себя такой уж плохой матерью. Она ведь чувствовала? Иначе зачем этот ритуал?
«Ты в Москве живёшь? — Да»
«Где работаешь? – По профессии»
«У тебя кто-то есть? — Кто-то да»
«Ну Бог тебе судья»
Она знала о моей нынешней жизни не больше, чем Светлана Олеговна: самую необходимую полуправду.
Я три года гадал, что скрывается за этим «сынок», ещё ни разу не исправленным на «сын» — значит, отец не контролирует переписки?
Две галочки висели пятном, как точка в диалоге.
Две равнодушные галочки: моргни два раза, если тебя держат в заложниках.
Я возвращался взглядом к «сынку».
Нет, всë не так уж и скверно. Бывает хуже — какое право я имел забывать об этом, если видел собственными глазами?
Когда моя мама — сердобольная мама, с её тихим, всегда надломленным голосом, — спросила: «Федь... С кем это ты гулял?»
И я рассказал, а она беззвучно заплакала. Потом говорила долго, бессвязно, захлёбываюсь в слезах:
– В нашем подъезде, Федь... Я видела его всего два раза. Два, понимаешь?! На руках несли. Думала: такой мальчик взрослый и на руках. Лет шесть ему было, наверно. Я подумала, что в шесть ещё можно, наверное-е...»
И разревелась навзрыд. У меня тогда в голове что-то щелкнуло, но я только позлился: зачем она травит душу? Давайте все плакать, как плохо Максиму из нашего подъезда. Глядишь, он тоже заплачет — тогда, наверное, цель будет достигнута.
– Он бледнющий, как статуя... Феденька. У него смертельная болезнь, да? Совсем плохо?»
– Нет, просто ходить не может, – прошептал я, понимая, что отнялся голос. – А они не могут его с четвёртого этажа выносить.
– Не могут... Не могут! Я тебе велосипед каждую прогулку носила. А это не первая необходимость...
Я наливал маме четвёртую кружку воды, пока она высмаркивалась в салфетку. Открыл настойку пустырника и развëл до насыщенного цвета.
«Федя, они ненормальные. Ты несовершеннолетний, ты не можешь нести за него ответственность! Ты не родственник, ты не подписывал доверенность. Это оставление ребенка в опасности. Ребенка, который ещё и... Господи! Да надо опеку вызывать, ты понимаешь?!»
Я не понимал. Тогда ещё не понимал, но очень боялся остаться без тридцати тысяч.
Но никто никого не вызвал. Отец сказал: «Да ты дура что ли?! Жизнь людям ломать из-за дауна-дэцэпэшника! Я б на их месте своими руками его прибил, блять, если б из-за таких ещё угрожали».
Нет, сообщения точно писал отец.
Как я мог подумать такое о маме? Лишь бы у неё сейчас всë не так плохо было. Как и у меня.
Как и у молодого предпринимателя Максима Алмазова, к которому домой восемь лет назад хотели вызвать опеку.