Глава 10
Я столько раз видел, как мы идем рядом по оживлëнной улице... Знал, как быстро она ходит — по просьбе сбавит шаг, но потом всë равно умчится вперёд и не заметит. Когда догонишь еë, придется идти с опущенной головой, потому что она ниже ростом. Это неловко: с Максом я старался так не делать, но Владе всë равно — это я знал наверняка, хотя не помнил, когда спрашивал. У нас просто не было тем, которые мы никогда бы не обсуждали.
У нас много чего было. Были дни, когда я висел на видеозвонке восемь часов и слушал истории про еë странных психотерапевтов — дольше, чем друзья, которые видятся каждый день.
И страшно представить, какой могла бы стать наша дружба, появись у меня возможность просто взять Владу за руку...
Она подскакивала на ходу, пахла кофе и аэропортом в утренней спешке, а я прикусил язык и не давал себе улыбаться, потому что улыбнулся бы широко-широко, а она никогда не видела моей настоящей улыбки.
Слишком много теперь придётся показать, обнажить — всё равно что раздеться догола на первой встрече.
Может, поэтому судьба растащила нас так далеко — дала гарантию, что не встретимся. Никогда и абсолютно точно.
Я нисколько не удивился, когда обнял Владу, а моя рука прошла сквозь неё. Нет, нельзя стать ещё ближе. Это невозможно физически и невыносимо морально.
Проснулся около часа дня. Ближнее окно было занавешено плотными шторами, но свет пробивался из другой части дома. От летнего солнца в его самые активные часы было не спрятаться.
Я обнимал подушку и пытался вспомнить, от чего так радовался во сне. Утро выдалось совершенно диким: по дороге домой заработал штраф, а до этого разлил воду, которой собирался мыть пол на рабочем месте; так торопился, что чуть не оставил там телефон...
Я испугался, что включу его и не увижу ничего, что Влада писала вчера. Настолько далëкой была сама возможность, не говоря уже хрупком о плане, готовым развалиться, как только его озвучишь. Поэтому суеверная Влада молчала до последнего.
Открыл переписку. Затаив дыхание, рассмотрел билет: дату и время прибытия, аэропорт...
— Доброе утро. Или всë-таки добрый день.
Максим оказался рядом неожиданно. Я до сих пор не мог понять, как он так быстро передвигается, управляя коляской одной рукой и неся в другой что-то тяжёлое: на этот раз Макбук. А главное, не видит в этом никакого чуда.
Я же увидел. Поймал взглядом его сильные руки, открывающие ящик стола, и не смог отделаться от впечатления. Всë стало в разы ярче: блестящий от чистоты стол, убранный перед очередной съемкой; полоса солнца на стене, под которой дом становился ещё более глянцевым, искусственным...
Он улыбнулся своей инстаграммной улыбкой и достал коробку с проводами. Ничего не ответил. Видимо не понял, что я имел ввиду.
— Я самый счастливый человек на свете.
Я изобразил улыбку, но тут же представил Владу, которая превращается в голограмму у меня на глазах...
Потом — лицо Максима после двух недель моей болтовни о будущей встрече. Если ничего не получится, об этом он тоже узнает. И не откажет себе в остроумном комментарие.
— Нет. Просто понял, что на самом деле счастлив, и всё.
— Давно пора. Я говорил тебе, что счастье начинается у нас в голове. Главное правильно себя настроить...
Он говорил что-то ещë про восприятие и гармонию, а я кивал и продолжал спать: спал, пока помогал ему дотянуться до розетки под столом, пока заправлял постель, пока принимал контрастный душ...
Тревожный сон всë продолжал и продолжал сниться.
На столе стояло две вазочки с чем-то сладким, украшенным ягодами: я подумал бы, что это пирожное, если бы Максим не придерживался диеты без сахара. Одну он уже начал есть, а вторую предложил мне, когда я пришëл на свой поздний завтрак.
– Овсянка с йогуртом. Попробуй, полезно очень.
Я ковырял ложкой ягоды и смотрел на модельное лицо Максима, ещё более прекрасное, когда тот сосредоточен. До чего же ему подходил этот дом, вытащенный из скандинавского каталога. После безумной ночи я смотрел на всë заново, как в первый раз.
И его наконец увидел. Будто прозрел.
Максим приготовил мне завтрак. Порезал сверху банан и разложил ягоды. Обычно его забота выглядела как подарки с барского плеча: молчаливые переводы на карту, от которых он отмахивался, будто это ничего не значит и само собой разумеется. Теперь так же отмахнулся от кривых кружочков банана. Сделал вид, что их не было. До боли трогательно.
Обида и неприязнь давно прошли, но мне хотелось поговорить о вчерашнем, потому что конфликты повторялись из раза в раз, и я больше не мог обижаться на Максима.
Его отстранённость никак не помогала начать разговор. Я прокашлялся.
– Давай когда убираемся... Я не трогаю твои вещи, а ты мои. Вообще. Хорошо?
Получилось слишком ультимативно. Максим поднял на меня взгляд, задумвашись.
– Значит, когда я убираюсь, мне ничего твоего не трогать... Хорошо. А когда ты убираешься?
– Нет, я спросил: когда ты убираешься? Когда в последний раз убирался?
Я стушевался, не зная, что ответить.
– А у меня летний марафон, розыгрыш призов и участие в чужом проекте.
Макс доел овсянку и забрал у меня стакан, поставил вместе со своим в посудомойку — всë это молча. Его нарочитое спокойствие напрягало больше, чем привычная язвительность. Я не понимал, почему он злится на ровном месте и злится ли. Уже пожалел, что открыл рот: гадай теперь, что сказать дальше, чтобы не вляпаться по полной.
– Я всегда убирался, — продолжил с нажимом, привлекая его внимание. — Один раз такой зверский график поставили! И сразу претензии... Хотел по-человечески поговорить, вообще-то.
Макс отвечал мне, проверяя сообщения в телефоне. Его не волновала моя обида: подавленная, и от того ещё более жалкая. Из-за которой слова звучали, как детский лепет.
Ничего он не хочет. Хочет, чтобы все было по его правилам. Потому и выкинул вчера мою кружку, специально.
– Пойми по-человечески, я ненавижу бардак, — вздохнул Максим. – Я провожу в этом доме в сто раз больше времени, чем ты со своей трëхсменкой. Ещё и видео снимаю. Знаешь, как тяжело всё это в нормальный вид привести? Особенно когда каждый раз думаешь: выкинуть эту банку из-под пива, или ты её назад из ведра вытряхнешь. Я уже ни в чем, блять, не уверен...
— Банки можешь выкидывать, — буркнул я.
— Ага, — саркастично кивнул он, указывая на мой браслет из пивных открывашек. Я убрал руку.
— Запомнил. А теперь поможешь из розетки вытащить? Пожалуйста.
Я по инерции дёрнулся на слово «пожалуйста», нагнулся под стол и снял с зарядки ноутбук Максима. Он посмотрел на меня в упор, будто ждал чего-то ещё. Наконец вздохнул и произнёс со значением:
— Вот поэтому я устал убираться, Федь.
Стало тихо. И почти так же неудобно, как когда мы познакомились.
— Ты часто роняешь швабру? Если я уроню, то всë, уборка закончена, — Максим грустно усмехнулся. — Даже странно, что этим занимаюсь я. Тебе же не нужно полчаса, чтобы поднять что-то с пола.
— Прости... — отчаянно зашептал я. — Прости, пожалуйста...
— Да ничего. Найму клининг. А куда там денут твой мусор, уже не моя ответственность будет.
Макс говорил из другого конца дома, а я так и стоял над столом, стесняясь поднять взгляд. Кивнул в ответ на вопрос, так, будто он меня видит — даже не смог ответить «да», «ладно» или «хорошо».
— Клининг, газон, доставка... — Максим о чем-то рассуждал, загибая пальцы. — Смотри-ка, всё вместе как твоя зарплата выходит. Может, выгоднее тебе не работать? — засмеялся он.
Конечно, я знал, с чего: Максим уже сто раз озвучивал такое предложение. Я делал вид, что это хорошая шутка.
— Серьёзно. Мне без тебя тяжело, Федь.
Он посмотрел мне в глаза, не оставляя выхода. Я занервничал в поисках хоть какого-то контр-аргумента.
— А... Коллегам моим не тяжело будет? Они тогда вообще без выходных останутся.
Как будто это волновало Максима — он хмыкнул и просто спросил:
— Прям не справятся? Честно, я удивлён, что твоя должность ещё существует. Думал, сейчас все стрелки автоматически переводятся.
— У нас маленькая станция от завода.
— А-а... Ну тогда рви жопу дальше, — понимающе заключил Макс. — Я поначалу тоже волонтерство любил. Потом понял, что это путь вникуда.
Он вернулся к макбуку и открыл один из своих аккаунтов в соцсетях. Клацанье клавиатуры ещё никогда не было таким раздражающим. Мне казалось, что я на тренировке в спортзале: стою в планке и с каждой секундой думаю, что эта секунда — последняя.
Сколько я ещё выдержу? Больше, чем думаю.
— А для тебя всë меньше трëхсотки в месяц — волонтëрство?
Максим глупо хихикнул, преподнеся это как ответ.
Я продолжал стоять в планке. Локти тряслись, как стиральная машинка в режиме отжима.
— Ты все «плебейские» работы так ненавидишь или только мою? По-твоему уважения достоин только бизнес, блогеры и всякие там..?
— Только твою, — перебил меня он и совершенно сбил с толку.
— Потому что тебя нельзя подпускать к рельсам.
В моëм выдуманном спортзале Максим бегал, ходил и стоял. Стоял и смотрел сверху вниз — почему-то я знал, как это выглядит. И знал, что это он пнул меня по рукам.
— Всë, закрыли тему. Кто-то в Москву сегодня хотел. По делам съездить.
Я спешно встал и пошëл за ключами от машины.
— Да я готов в принципе, — Макс убрал ноутбук в сумку и повесил её на плечо.
А я понял, что совсем не собран, и что мне просто необходимо побыть несколько минут без него.
— Погоди... Сейчас штаны переодену.
Вернувшись, застал его перед зеркалом: в моëм старом свитере и затëртых джинсах с дыркой, Максим взлохмачивал волосы.
Я ничего не сказал. Вопросы возникли, и даже сформулировались безобидно, скажем: «А что своих крокодилов не выгуливаешь?»
Но не задавал я их уже давно, особенно после перепалок. Просто старался не смотреть на него, такого потрепанного и человечного, будто подыгрывал.
И с неким злорадством отмечал: мы теперь даже выглядим похоже. С парнем, который подкалывает меня за браслеты из открывашек.
В голове возникали теории, но я старался не рыть глубже, не лезть в ящик с чужим бельем...
Любимые футболки от «Лакост» Максим надевал на эфир или на фотосессию, но не в город. Волосы укладывал каждый день: с гелем, по полчаса, делая из этого целый ритуал.
Перед камерой всегда появлялся в очках, но в жизни почти не носил их.
«Я всегда рассказывал о себе очень много. За это меня и полюбили. За то, что никаких секретов», — говорил он в интервью другого блогера. На которое, конечно, согласился выйти только онлайн: работы много.
На вопрос, узнают ли его на улице, Максим тогда ответить не смог.