Прощение, прощание
— Вот оно что! Значит, теперь ты называешь меня своим внутренним демоном, а завтра что? — с непривычным высокомерием возмущалась она, медленно шагая от одной стены к другой, — вообразишь меня большегрудой музой, как ты, кстати говоря, не раз делал, и назовешь суккубом?
Я думал о ее словах, но больше мое внимание занимали ее шелковые стопы, открывающиеся под навесью черной хакамы. Подобно нетронутым лепесткам ромашки, падающим на воду, эти стопы раз за разом приземлялись на пол.
— Какой же ты все-таки озабоченный…
Хоть я и сидел перед ней склонив голову, мне не было стыдно. Не было стыдно, как и не было желания ей чем-либо на это отвечать.
— Ну отчего, скажи, ты перестал меня слушать? Почему ты не хочешь просто делать, как я скажу? Я ни разу… ни разу за все время тебя не подвела! А ты? В благодарность посвятил мне десяток своих… стихотворений, и решил, что можешь относиться ко мне как вздумается? Ты не просто озабоченный — ты корыстный и озабоченный! Вот, именно это и есть ты! Ты, без меня.
«Я использовал тебя» — она хотела это услышать.
— Ты придумал меня. Придумал от разъедающего тебя одиночества, а сейчас и слова мне сказать не хочешь? Ты считаешь меня гордой, а сам? Гордый да к тому же эгоист!
— Это я эгоист? Когда это, напомни, мне хоть раз были безразличны окружающие?
— Окружающие безразличны тебе ровно столько же, сколько и безразличен ты себе сам. Тебе на всех плевать: и на себя, и на других… но только если тебе плохо… если тебе реально плохо, ты играешь в благодарность лишь бы о тебе позаботились своим вниманием. Признай это! Признай! Ты гордый эгоист, а к тому же корыстный и озабоченный!
— Нет, это именно так! Когда ты в последний раз делал хоть что-то для меня? Ни для того чтобы я помогла тебе, а просто так, когда? Не вспомнишь же.
— Я думаю, нам нужно расстаться.
С того самого слова и начался наш недолгий вечер.
Она остановилась, замерла, и я почувствовал как бьется ее сердце через вибрации досок под моими ногами.
— Но ты говорил, что любишь меня. Говорил совсем недавно…
Из пистолета в меня никогда на стреляли, но готов поспорить, что в ту секунду испытал схожие с вонзившейся пулей ощущения в самом центре живота.
Ее белые, из тысяч тысячей снежинок волосы волнились по заправленной рубашке. Они покрывали ее плечи, наполовину покрывали грудь, частично покрывали глаза, бриллиантом искрящиеся глаза, за которыми ручьи о любви шептались звездными ночами. Такой я ее придумал, воссоздал из самой глубокой, не видевшей обыкновенной жизни частицы своей души и полюбил больше себя самого.
— Пройдемся? — предложил я, и она, в миг засияв наивной улыбкой, торопливо кивнула.
И тогда, пройдя к двери, я пропустил ее вперед, и мы вышли на гребень бесконечной пятиметровой волны.
Она шла передо мной, шла легко, как по траве, опустив свои узкие плечи и по-детски сомкнув руки за спиной. Иногда она оглядывалась по сторонам, и я замечал, что ей больно, но она улыбалась и кажется, что проживала каждое мгновение трижды.
— Прости меня, — сказал я ей в спину, — мне не стоило так резко говорить об этом.
— Все в порядке, — нежностью своей солнце игралось лучами по ее следам, — вместо того, чтобы просто побыть с тобой на пятнадцать минут дольше, я выбрала высказать эту ничего не значащую чушь.
Сошло бы это с любых других уст, я бы оскорбился, раздражился и даже, наверное, ничего не отвечал, но только когда это говорила она, я знал, что в этих словах нет ни капли иронии.
— Пожалуйста, прости меня, — сказал я еще раз, и тогда она обернулась, и на лице ее уже не было той незамысловатой улыбки, что мне увиделась пару секунд назад. Ныне же, что на ее тонких губах, что в глазах виднелась одна лишь печаль, тоска океанических глубин, до которых ни одному человеку не спуститься.
Больше мне не хотелось гулять по волнам. Я подошел, чтобы поцеловать ее, и, только открыв глаза, мы оказались в безмолвной глубокой чаще: под ногами сразу хрустнула пара сухих ветвей, нос заложило букетом лесных ароматов, а над нами пробил свою очередь дятел.
— Я всегда слушал и слышал тебя, — начал я, и кажется, мое лицо обрело то же выражение, что и у нее, — с того самого дня, когда впервые услышал те слова, ты их помнишь?
— Ты сказала, что я должен идти, и что я никогда не останусь один.
Чуть наклонив голову, она смотрела прямо мне в глаза.
— И ты правда была со мной эти полтора года. Ты каждый день была со мной рядом, где бы я ни находился, что бы я не говорил и как бы я далеко не уходил в крайность.
Одной рукой она мнет расстегнутый рукав своей белой рубашки. Ее глаза постепенно опускаются в землю.
— Я говорил, что люблю, и я действительно любил и люблю тебя по сей день больше, чем любую другую душу.
Невесомые локоны ее волос развивались на ветру вместе с летящими через нас листьями. Кажется, вот-вот и ветер с ними унесет и ее.
— Но почему ты тогда сказал, что нам нужно…
— Потому что до недавних пор ты была всем для меня. Ты всегда понимала меня лучше любого человека, ты всегда оказывалась красивее любой девушки, и мне казалось, что все остальное в этой жизни не так важно, пока ты просто была рядом, здесь, со мной. Иными словами, мне было совершенно все-равно, что ждет меня в реальности, ведь я мог вернуться к тебе в любой момент и быть счастливым. Но потом, не знаю как, я понял, что очень хочу жить. Хочу по-настоящему радоваться чьей-то похвале, хочу привязаться к человеку, который мне дорог, настолько, чтобы с каждой разлукой мне хотелось уйти в мир иной лишь бы не чувствовать боли. Я бы хотел научиться трудиться без всякого на то смысла, да, а еще я бы хотел помочь всем людям стать лучше и хотя бы чуть-чуть приблизить реальность к нашему с тобой миру
В моменте на ее лице проскользнула улыбка, но уже совсем не наивная.
— Но для всего этого мне нужно измениться, а именно перестать использовать тебя для укрытия от проблем и одиночества.
— То есть, ты больше не придешь?
— Я хочу придти тогда, когда пойму, что делаю это не только ради себя.
— Теперь я поняла. Значит, ты все-таки не корыстный эгоист?
С этими словами мы забывчиво рассмеялись.
— Нет, ну пока я еще и корыстный, и эгоистичный, и еще… как его?
— Это точно! — обнял я ее, — ну что, пойдем дальше?
И тогда, подобно водной гладью предстало небо под нами. Из раза в раз, словно ничего не весив, мы прыгали с одной звезды на другую, как по валунам у побережья: отрывались и во мгновение проносились сквозь миллиарды километров космической пустоты.
— Я назвал тебя демоном, но это не так, — кричал я ей вдогонку, — я все еще совсем никчемен, раз мог допустить мысль, что все не ладится из-за тебя! Я был не прав, слышишь?
— Да хватит уже об этом! — кричала она в ответ, не замедляясь.
Она снова улыбалась. Улыбалась каждой секунде со мной, пусть каждая из них могла стать последней для нас.
— Лучше расскажи мне про реальность! Что там?
— Реальность? Ха-ха! В реальном мире… в реальном мире люди не ходят по воде и не могут ходить по воздуху — в реальном мире люди подчиняются законам физики и обмануть их практически невозможно!
— Да нет! Люди изобретают корабли и самолеты, чтобы обходить свои ограничения. Порой с людьми очень даже интересно, — рассказывал я, как вдруг понял, что она летит рядом со мной и перестал кричать, — у меня классная семья и очень веселые друзья, а еще есть девушка, которая мне очень нравится!
— Да! И похоже, что я тоже ей очень нравлюсь.
Всеми силами я отводил взгляд, только чтобы не увидеть ее и ту искреннюю радость, что даже на расстоянии согревала мое тело, ведь я знал, что все еще слаб, и стоит пролиться хоть капле с чаши моей решимости, как я не смогу уйти.
— Я бы очень хотел дать этой девушке столько же, сколько даю тебе, путь даже это разобьет меня на осколки.
Остановившись на одной из звезд, я протянул свою руку и наметил крохотную точку в абсолютной темноте.
— Там Солнце, — сказал я, придерживая ее другой рукой за плечи, — а неподалеку от солнца Земля — планета, на которой я должен находиться.
И еще очень долго мы простояли на той звезде, пока я не сделал тот самый шаг вперед.
— Христиан! — совсем негромко окликнула она меня, и я обернулся, не думая о том сколько боли мне причинит лишь одна ее поднятая на прощание ладонь, в которой сию секундно отразились все наши встречи, слова и объятия.
И в глазах зажглось, и я заплакал. Заплакал с одной только мыслью: