Barbarus • Барбарус

˚₊‧୨ |¦ история мира ¦| ୧‧₊˚

«Мир, где смерть — это не конец, а условие существования».

Он не рождал жизнь. Он вытачивал её, как точат лезвие — через трение, боль и потерю всего лишнего. Его булькающе-рычащее название трудно выговорить нежно. Оно описывает всё его наполнение.

Если смотреть на Барбарус с высоты, он кажется трупом. Не миром, а именно трупом — огромным, раздувшимся телом, затянутым в саваны сернистых облаков. Сквозь редкие разрывы этой пелены проглядывает поверхность: не континенты, не океаны, а сплошные рубцы горных хребтов и гнилостные пятна болот. Ни одного голубого пятна чистой воды. Ни одного белого пятна ледника, который хотя бы заморозил эту гниль. Всё в движении — туманы по долинам, кислотные реки меняют русла, а облака ползут через вершины, как перистальтика больного кишечника. Атмосфера — смесь диоксида серы, фосгена, метана и ещё сорока семи соединений, которые можно классифицировать только как «биологически агрессивные». Поверхностное давление — на тридцать процентов выше, чем на нашей Земле, от этого создаётся ощущение, будто мир притягивает к себе, не желая отпускать тех, кто ступает на его кору.

Барбарус не имеет морей. Вся вода, что есть в этом мире, существует в виде ядовитых растворов, протекая сквозь известняковые породы и собираясь в низинах липкими, дымящимися лужами. Реки текут медленно, словно нехотя, и цвет их меняется от молочно-белого до ржаво-красного в зависимости от того, какие рудные жилы они разъедали по пути.

Горы — главная форма рельефа. Они поднимаются на десятки километров, пронзая самые плотные слои атмосферы. Там, в разреженной выси, где тусклое солнце Барбаруса — маленький белый глаз с двумя маленькими спутниками, такими же тусклыми фонарями в вечном небе, — всё же достигает поверхности, нет жизни, лишь камень.
А внизу, в вечном сумраке долин, куда солнечный свет не проникал никогда, лежат тёплые от подземных источников Низины.

Низины — владения Смерти. Там, в кромешной тьме, в туманах, которые не рассеивались тысячелетиями, обитает то, что коренные жители называют чумой. Это не болезнь. Это экологический принцип. Даже география здесь выбрасывает раскаленные пары из ядра, полного минералов. Многообразие приспособившихся к миру растений и животных не оставляло шанса на выживание здесь иным существам.

Люди жили здесь. Развивались, медленно и уверенно, но ими правили свыше. Этими серыми гигантами, способными завалить местную тварь голыми руками, правили существа ещё опаснее, чем они сами. Они называли себя Владыками. Они держали людей в узде. Время на Барбарусе текло не привычными секундами, а единицами терпения. Народ терпел, их унижали, кидали в грязь. Они ели плесневелый хлеб со скудных полей с устойчивыми к токсинам злаками. Каждый день, с наступлением темноты и набегающей дымки, они прятались в своих примитивных каменных домах, слушая стоны зверей снаружи, не пытаясь дать отпор.

Лишь спустя сотни лет человечество продвинулось в победе над природой и Владыками. Технологический прогресс создал «Долгие лёгкие» — примитивный противогаз из местных лишайников, способных фильтровать яды. То, что нужно для восхождения на вершины. В дополнение к ним — «Серая сталь», сплав, устойчивый к любой коррозии.

В один момент обычная часть их жизни, Жатва и Владыки, стали осязаемым врагом. Сильнейшие в общинах по всему миру наладили связь, поняли цель и принцип достижения.
Люди месяцами готовились по всему миру, ожидая прихода следующей Жатвы.

Осеннее равноденствие, когда облака опускаются ниже некуда, — Владыки послали големов. Эти подобия гуманоидов, чавкающие, ревущие от нетерпения и роняющие слюни, спустились с гор, чтобы убить как можно больше людей и принести новое топливо своему создателю, но внезапно их окружили огромные воины, фыркающие паром из банок на спине. В руках — огромные тесаки и косы, и они нанесли удар. Первый — ломающий простую броню, а второй — отрубающий головы.

Големы упали, барбарусцы выдохнули и подняли взгляд на гору, откуда те спустились.
Первый штурм крепостей Владык начался сразу же. Многие пали ещё на подходе от облаков, остальные — при осаде, но ваша весов наклонилась. Владыки, эти некогда бессмертные существа, обманувшие саму смерть, пали от рук людей. Это было объявление войны, что продолжилась ещё год, пока не пал Верховный Владыка — Некаре.

Некогда угнетаемые, слабые перед своими «хозяевами», барбарусцы смотрели с руин его чёрного замка на долины, где они живут, и следующий вызов, который они захотели бросить, — самой природе этого места.

˚₊‧୨ |¦ флора | фауна ¦| ୧‧₊˚

В целом растительность этого мира — это борьба без надежды на победу. Каждое растение здесь — солдат, который не ждёт весны, не ждёт солнца, не ждёт ничего. Оно просто держит позицию. Иная биохимия этого места сделала их устойчивыми к всеобъемлющей токсичности, а также наделила свойствами для поддержания экосистемы. Они не похожи на привычные нам растения, названия у них лишь за внешнюю схожесть.
Кусты, уходящие корнями на сотни метров вниз и ощетинившиеся колючками, смыкаются в непроходимые стены, чтобы никто не прошёл. Деревья, похожие на хвойные, уходят в небо, которого не видят, чтобы оставить под собой мёртвую зону, где никто не выживет. Их покрытые трещинами стволы с обсидиановой смолой похожи на изуродованные пытками тела людей. Мицелии, плесень и мох, научившиеся перерабатывать всеобъемлющую гниль и даже атмосферу.
Множество из них встречается в Низинах, вокруг разломов в земле с геотермальными источниками.
И в этом есть своя, чудовищная логика: здесь не выживает тот, кто не борется. И растения это знают лучше людей.

Земные животные — это отдельные от наших существа: здесь границы между «животным» и «средой» размыты. Многие твари здесь — это сгустки болотной плоти, которые оторвались от целого и обрели подобие воли. Они не дышат так, как дышат земные животные, — они фильтруют воздух сквозь себя, пропуская токсины через тела, которые превратились в живые биореакторы. У них нет тёплой крови — их внутренности имеют температуру окружающей среды, и если прикоснуться к ним, они кажутся мёртвыми, даже когда двигаются. Бронированные, многоногие, дышащие метаном, видящие тепло окружающей среды в инфракрасном спектре. Черви длиной с машину, миноги, твари схожие с нашими псовыми, рептилии и прочие мутанты. Здесь нет чистых травоядных, все всеядны или падальщики. Охотник не побрезгует съесть растительность. Чёткой границы между хищником и жертвой нет. Каждый может стать пищей для любого в бесконечном цикле энтропии.

˚₊‧୨ |¦ население ¦| ୧‧₊˚

Здесь живут только люди.

Некогда здесь были упоминаемые Владыки — настолько древние, что токсины атмосферы были у них вместо тел. У них не было единого облика. Каждый — это великан из гнили, чужих частей тела, с чёрной кожей. Каждый уникален. Они жили в горах, прямо в облаках слизи, где даже местный задыхался за несколько минут. Их было где-то с полсотни на весь мир, но правили они железно. Превосходя местных в техническом и физическом плане, они имели ещё кое-что — мощнейшее колдовство. Они смогли обмануть сам принцип, сам процесс смерти. Задержать на сотни веков, но не остановить. Физическая смерть от оружия настигла их, они были полностью истреблены. Но, возможно, их ещё витающее здесь колдовство найдёт себе воплощение.

Люди — общее впечатление: «Кость, которая отказалась умирать». Первый взгляд на такого человека вызывает инстинктивный холод. Это не труп — трупы в болоте разбухают и гниют. Это скелет, который сам себя обтянул мышцами, словно тело стало для души не домом, а оружием.
Они двигаются не так, как люди нашего мира. В условиях высокой гравитации и вязкого воздуха каждое движение — это преодоление. Поэтому пластика их тел напоминает раскачку маятника. Их длинные конечности движутся плавно, экономно, без лишних жестов.

Голова — это то, что бросается в глаза в первую очередь. Она — буквально череп, обтянутый тончайшей плёнкой кожи.
Кожа настолько тонкая, что под ней видна структура кости: надбровные дуги, скуловые выступы, линии челюсти. В полумраке болота эти люди выглядят как ожившие экспонаты анатомического театра. А под светом — почти прозрачные. Виден рисунок толстых труб вен, чёрных, как и сама кровь, полная тяжёлых металлов.
Отсутствие волос — тотальное. Не только на голове, но и на теле. Ни бровей, ни ресниц. Это придаёт лицу абсолютную незащищённость и одновременно пугающую открытость. Нет ничего, что смягчало бы взгляд.
Взгляд — пустой. Не злой, не добрый, не усталый. Как болото в безветрие. Это взгляд человека, который видел смерть так часто, что перестал на неё реагировать. Зрачки часто расширены настолько, что склер не видно (адаптация к полумраку под облаками токсинов), что добавляет взгляду налёт нечеловеческой глубины. При свете они сужаются до обычных размеров, но барбарусец не приспособлен к нему, отчего будет страдать. Также обладают третьим веком, что ползёт от носа к виску.

Нос — узкий, заострённый, с тонкими ноздрями, которые постоянно чуть расширены (рефлекторное стремление захватить больше воздуха).
Губы — бледные, почти сливающиеся с кожей, тонкие, как шрамы. Улыбка здесь — редчайшее явление, и она выглядит жутко: кожа натягивается на зубы, создавая впечатление, что череп трескается.
Кожа — пепельно-серая или бледная, максимально болезненного вида.
Текстура — не просто тонкая, она пергаментная. На сгибах (локти, колени, шея) она собирается в мелкие складки, напоминающие старую бумагу, которую мяли и разгладили сотни раз. Её толщина — плата за гиперчувствительность. Она заживает очень быстро, дополнительно покрываясь слизью, что позже становится твёрдой коркой, закрывающей порез. Потовые железы отсутствуют: из-за стабильной температуры(15-20°С) и попытки экономить воду эволюция забрала у них потовые железы. Терморегуляция происходит через интенсивное дыхание и кровь, что приливает или отливает от кожи.
Кости. Это ключевой момент, который отличает их от просто «худых людей». Кости у них непропорционально массивные по отношению к телу. Это плотный кальций с дополнением в лице кремния и тяжёлых металлов.
Запястья и лодыжки — там, где у нас тонкая кость, у них узел из костной ткани, выступающий под кожей. Суставы выглядят утолщёнными, почти деформированными. Ключицы выступают как два меча, положенных поперёк груди. Их форма читается сквозь кожу абсолютно отчётливо. Позвоночник — каждый позвонок виден. Это барельеф, где костные выступы создают ритмичный узор на спине. В профиль фигура напоминает пилу.
Руки и ноги — это, пожалуй, самая выразительная часть их анатомии.
Предплечье — при взгляде спереди оно кажется пугающе тонким. Но при повороте руки становится видно, что мышечные пучки — это продольные тяжи, идущие от локтя к запястью, как стальные тросы под брезентом. Плечо — дельтовидная мышца выделена так резко, что кажется отдельной деталью, прикреплённой к кости. Между мышцами — глубокие впадины, где кожа лежит прямо на кости. Кисти — самые страшные. Пальцы длинные, как лапки паука, с утолщёнными суставами, которые выглядят как бусины на спице. Ладони впалые — между пястными костями видны ямы. При сжатии в кулак костяшки выступают так, что кажется, будто вот-вот порвут кожу.
Бёдра — тонкие, но при ходьбе под кожей перекатываются отдельные мышечные ленты, как змеи под тонкой простынёй. Голени — почти не имеют объёма спереди. Кость (большеберцовая) выступает настолько, что её можно использовать как лезвие. Икроножные мышцы — два плотных ядра, расположенных высоко, почти под коленом. Стопы — длинные, широкие, специально приспособленные для уменьшения давления на грунт. Идеально плоские, с выступающими суставами пальцев.
Шрамы в этом мире — не дефект. Это документ. Шрамы покрывают тело неравномерно. Руки и лицо обычно самые «читаемые» — это первая линия защиты. Спина часто сплошь в шрамах — там, куда сложнее защититься.
Женщины. Те же кости, иная сборка. Они чуть ниже (190–230 см), с более узкими плечами и широким тазом — не «женственно» в земном смысле. Грудь почти незаметна: железы прижаты к рёбрам, как у спортсменок. В одежде женщина неотличима от мужчины. Главный гендерный маркер — шрамы на животе: сетка серебристых линий, похожих на трещины на старой керамике. Это следы ритуальных порезов во время беременности — знак того, что она выдержала испытание, которое мужчины даже не проходят.

Когда такой человек идёт, обычный видит нечто среднее между танцем ампутанта и полётом хищной птицы. Длина шага пугающе велика. Спина всегда прямая, руки статичны. Позвоночник — стержень, ноги — рычаги под ним. Они словно плывут над землёй. Стопа становится неестественно плоско, одновременно бьёт по земле с глухим, тяжёлым звуком, будто их вес втрое больше, чем кажется.
Но в остальных действиях они резки и быстры. Хрупкая оболочка, которая еле двигается, может дать ошибочное впечатление. А затем происходит рывок. Например, барбарусец тянет руку за предметом. Не плавное движение плечом, локтем, кистью. Щелчок — рука выстреливает из сустава и возвращается на место за долю секунды.
Патологоанатом повесится при вскрытии от увиденного. Все внутренности — серые с такого же цвета кровью. Все органы увеличены в размерах и жестки от накопившихся в них тяжёлых металлов. Лёгкие и печень — для вдыхания вязкого воздуха и фильтрации всех ядов вокруг — гигантские.
Они могут жить здесь, но платят высокую цену — ускоренное старение, износ органов, частые воспаления. Их жизнь — это гонка между детоксикацией и разрушением тканей.
Едят они, в силу отсутствия жёлтого костного мозга, часто, тяжёлую пищу, выжимая из неё всё, что может дать энергию.
Их рост — от 200 до 240 см. Вес — от 100 до 125 кг.

Почему они такие? Болото любит вертикаль, а не горизонталь. Образ жизни хищника тоже даёт след.
В силу токсичной среды и окружающей опастности,хоть они и сприспособились к этому, они живут до 40 лет. В иделальных условиях без износа организма токсинами и окружения хищников — 80 лет.
Они — это инженерное решение для Барбаруса. Решение, которое пошло по сложному пути вертикали, потому что горизонталь там утопает.

˚₊‧୨ |¦ прочее¦| ୧‧₊˚

• Каждые полгода при Владыках — Жатва, на весеннее и осеннее равноденствие. Владыки со своей свитой спускаются с гор, нагоняя на поселения удушающий туман и устраивая натуральную резню. Каждый мужчина, каждый ребёнок — лишь топливо для их экспериментов и междоусобных войн.
  По итогам жатвы чаще всего рождались големы. Амальгамы людей и местных тварей, скреплённые колдовством. Способные выполнять простые приказы лоскутные уроды с несколькими конечностями, текущими слюнями, воняющие на несколько шагов вокруг. Были эффективны в бою в силу отсутствия боли и массовости, безостановочно давя противника живучестью и массой.
• Развитие в технологическом плане слабое. Простые каменные дома, башни, стены. После победы над Владыками они научились копировать их технологии. Люди всегда были способны выковать инструмент труда и броню, но после научились делать простейшие паровые двигатели. В каждом поселении теперь есть парочка чего-то наподобие наших гусеничных тягачей, чтобы проходить бесконечные болота. Медицина на уровне сбора лечебных трав, ампутаций, простых лекарств. И то используют редко.
• Из еды — мясо тварей, грибы, корни растений, скудные посевы с полей из злаков и корнеплодов. Всё это, конечно, выбиралось по меньшей токсичности. Воду, такую же загрязнённую, фильтровали через мох и кости или уже непосредственно гипертрофированной печенью и почками.
• Во время восстания против Владык им помогли новые открытия. «Серая сталь» — сплав из множества металлов, что получался в кузницах при жутких температурах, когда воздух вокруг дрожал как кипяток. Сплав невосприимчив к любой коррозии и годился для брони или оружия. «Долгие лёгкие» — простейший противогаз. Использовались лишайники с вершин гор, что перерабатывают токсины в, насколько это возможно, чистый воздух.
  Загонялись в герметичные банки с уплотнением в виде жжёной резины и подключались к маскам через трубки или кишки животных. Давали до 3-е суток чистого дыхания. Сроднив эти 2 технологии в броне и оружии, местные смогли подниматься в горы, где и сидели их мучители.
• Живут люди сравнительно небольшими общинами, по 50 голов. Связываются друг с другом при помощи сигнальных костров, гонцов и колоколов. Перед и во время восстания разрозненный народ научился сплачиваться, но лишь для крупных угроз, которых ныне там нет, не считая окружающей среды.
  Социальный строй — чистый социальный дарвинизм. Жизнь не даруют, её забирают. Лишь сильный достоин жить, слабые — приманка для зверей.
  В их словаре нет таких слов, как «жалость» и «прощение». Они живут в мире, где обычный вдох пытается их убить. Где земля проваливается под тобой, а под ней — сотни миног, обгладывающих плоть. А то, что на поверхности, куда хуже того, что под землёй. Они говорят редко, резко и чётко, как удар лезвия косы. Часто они используют свой язык жестов, чтобы сэкономить лишний вздох. Либо, в условиях плохой видимости, — глухие звуки, чистые согласные, по звучанию похожие на шипение или щелчки.
  Смерть — фон. Как воздух. Как цвет неба. Как хлюпанье болота за стеной. Ты просыпаешься, и кто-то не проснулся. Ты возвращаешься, и чей-то дом пуст. Ты слышишь крик в темноте, и через минуту — тишину.
  Здесь не хоронят. Некого хоронить. Болото забирает всё. Тело уходит в трясину за несколько часов, и через день от него остаются только кости, а через месяц — ничего.
  Здесь не скорбят. Скорбь — это роскошь, которую никто не может себе позволить. Скорбь отнимает силы. Скорбь делает дыхание частым, а лёгкие — уязвимыми. Скорбь убивает. Вместо скорби здесь есть память. Имя того, кто ушёл, произносят вслух один раз — на рассвете после его смерти. И больше никогда. Потому что если ты будешь помнить слишком многих, ты не сможешь идти дальше. А в этом мире остановка — это смерть.
• Стойкость.
  Это единственная добродетель. Единственная ценность. Единственное, что отличает живого от мёртвого.
  Стойкость — это не физическая мощь. Мощь здесь есть у многих. Стойкость — это способность оставаться собой, когда всё внутри кричит, что ты уже не существуешь. Это когда твои лёгкие горят, а ты продолжаешь дышать. Когда твоя кожа слезает лоскутами, а ты продолжаешь косить. Когда тварь вцепилась в твою руку, а ты не кричишь, потому что крик — это лишний вдох, а лишний вдох может стать последним.
  Стойкость измеряется шрамами. Каждый шрам — это история выживания. Чем больше — тем выше статус. Не потому, что шрамы красивы. А потому, что каждый — это день, когда ты мог умереть, но выбрал жизнь.
  Стойкость — это выбор. Каждое утро ты выбираешь встать. Каждый вдох ты выбираешь сделать ещё один. Каждую ночь ты выбираешь закрыть глаза, зная, что можешь не открыть их снова. Это не героизм. Героизм — это громкое слово для тех, у кого есть выбор. У них выбора нет. Есть только стойкость. Или гниение.
• Коса — это всё.
  Она — инструмент, оружие, бог и смерть. Ты рождаешься с косой — отец кладёт лезвие рядом с тобой в первую ночь. Ты умираешь с косой — если ты был достоин, твою косу передадут сыну. Если ты был недостоин — косу перекуют. Твоя слабость не должна жить в металле.
  Коса всегда с тобой. Ты спишь — она стоит у изголовья. Ты ешь — она прислонена к столу. Ты идёшь — ты опираешься на неё, как на третью ногу. Ты — это твоя коса. Острота лезвия — это острота твоего духа. Тяжесть косовища — это тяжесть твоей жизни.
  Ты точишь косу каждое утро. Не потому, что она затупилась. А потому, что ты должен точить её. Это ритуал. Ты смотришь в чёрное лезвие и видишь в нём своё отражение — размытое, серое, похожее на пятно. И ты проводишь пальцем по лезвию, чувствуя, как оно режет кожу. Кровь — чёрная, вязкая, остаётся на металле. И ты знаешь: сегодня ты остер. Сегодня ты стоишь. Сегодня ты жив.
  Иногда коса говорит с тобой. Не словами. Она становится тяжелее, когда ты сомневаешься. Она становится острее, когда ты спокоен. Она чувствует тебя. И ты чувствуешь её. Вы — одно. Пока ты стоишь, она с тобой. Если ты падаешь — она падает рядом. И если ты не встаёшь — она ждёт следующего.
• Ты смотришь на этот мир и думаешь: как они не сошли с ума? Как они продолжают жить, когда каждый день — это боль, каждый вдох — это яд, каждый шаг — это риск провалиться в трясину?
  Ответ прост: они не знают другого.
  Они не мечтают о чистом воздухе. Они не знают, что это такое. Они не жалеют себя — жалость требует воображения, а воображение здесь — это роскошь, которая убивает. Они не думают о том, что могло бы быть. Они думают о том, что есть. Сейчас. В этот вдох. В этот взмах косы. В этот миг между рассветом и закатом. Каждый день начинается с выхода на порог дома и единственного вдоха. Не два, не три — один. Если ты закашляешься, если ты пустишь кровь — ты труп. Тебя убьют твои же соплеменники, что посчитают, что ты недостоин размножения... И не сказать, что ты будешь против, ты рос в этом, это норма.
  Они не надеются. Надежда — это слабость. Надежда — это ожидание, что что-то изменится. А здесь ничего не меняется. Здесь всё уже случилось. И единственное, что ты можешь сделать, — это стоять.
  И они стоят. Эти серые великаны, опираясь на косу, смотрят в серые чащи, гнилостные облака своими глазами-колодцами и чувствуют лишь уют дома. Здесь спрашивают не «Как дела?», а — «Стоишь?», и ответ всегда один — «Стою».