«Проклятый двор» Иво Андрича и история Султана Джема
Роман Иво Андрича «Проклятый двор» (1954) является настоящим литературным шедевром. Андрич, югославский писатель и дипломат, родился на территории современной Боснии и Герцеговины. Он остается единственным югославским писателем, удостоенным Нобелевской премии по литературе (1961).
Мир предстает здесь как тюрьма, как «Проклятый двор», в котором перемешаны лица, народы и сословия. Существуют разные тюрьмы: для мелких мошенников, для невинных людей, попавших в беду, и даже для мятежных принцев, таких как султан Джем, претендент на престол Османской империи, находящийся в плену у европейцев: «Из всего, что есть в мире и что представляет собою мир, я хотел создать средство, при помощи которого я бы мог захватить и победить мир, а вышло наоборот: мир сделал меня своим орудием. …А для него, Джема Джемшида, не существует и этой возможности. Весь обитаемый мир разделен на два лагеря, турецкий и христианский, и в обоих для него нет убежища».
Опыт заключения был знаком и самому писателю. Иво Андрич провел в тюрьме с июня 1914 по март 1915 года, а затем находился под домашним арестом по подозрению в революционной деятельности.
Сама тюрьма напоминает книжный шкаф, где каждый узник подобен книге, будь то бульварный роман с непристойным сюжетом или возвышенная трагедия султана Джема. Вместе с тем это и галерея характерных портретов безумия. Заключенный Заим бесконечно рассказывает о своих бесчисленных женах: «он так раздувает свои приключения, что на них не хватило бы и ста пятидесяти лет жизни». Другой узник, Хаим, явно страдает паранойей, ему всюду мерещатся шпионы.
Заключение постепенно приводит людей к безумию: «безумие, словно зараза или пламя пожара, перекидывается из камеры в камеру, от человека к человеку».
Анри Ланос. «Посещение турецкой тюрьмы». Литография. 1896 г.
Каждый в тюрьме спасается от смертельной скуки историями. У большинства эти фантазии связаны с любовными приключениями, которые они без конца пересказывают друг другу.
Повесть ведется от лица фра Петара, монаха, попавшего в турецкую тюрьму. Он не может рассказывать о любовных похождениях так, как это делают окружающие. Его завораживает безумный юноша Чамил. Фра Петар настолько привязывается к нему, что известие о его гибели почти лишает его душевного равновесия. Оставшись в одиночестве, он воображает, что продолжает беседовать с ним.
История Чамила печальна. Он утратил смысл собственной жизни после того, как ему не удалось жениться на любимой девушке. Причиной стали религиозные предрассудки ее родителей. Опустошенный, он начинает жить чужой судьбой. Его захватывает история султана Джема. В своих рассказах он настолько преображается, что начинает говорить от первого лица, пересказывая диалоги Джема, которых тот никогда не произносил.
Чамил является еще одним безумцем, каких немало в психиатрических лечебницах, где люди воображают себя Наполеоном или другими историческими персонажами. Он настолько погружается в судьбу беглого принца, что начинает переживать ее как собственную: «…в какую-то минуту этой глухой ночи за пределами времени, которое солнце отмеряет восходами и заходами, за пределами человеческих отношений, Чамил открыто и гордо признал, что он то же, что и султан Джем, то есть несчастный человек, который, попав в безвыходное положение, не желает и не может отречься от себя и не быть тем, что он есть.
— Я это он! — сказал он раз тихим, но твердым голосом, каким произносят решающее признание».
Если фра Петар был прежде слушателем историй «Проклятого двора», то, покинув тюрьму, он становится рассказчиком. Так история султана Джема не умирает вместе с Чамилом, а продолжается в пересказе монаха. Здесь невозможно не вспомнить знаменитые строки Шекспира:
«Жизнь — ускользающая тень, фигляр,
Который час кривляется на сцене
И навсегда смолкает; это — повесть,
Рассказанная дураком, где много
И шума и страстей, но смысла нет».
Любопытно, что Андрич показывает происхождение мифотворчества и самой литературы в человеческой потребности рассказывать истории, которая порой граничит с болтливостью и безумием: «Мы всегда в той или иной степени склонны осуждать людей, которые много говорят, особенно о делах, их непосредственно не касающихся, и даже с презрением называем их сплетниками и болтунами. И при этом не берем в расчет, что у этого человеческого, чисто человеческого и так часто встречающегося порока есть и свои положительные стороны. Что бы мы знали о чужих душах и чужих мыслях, о других людях и даже о себе самих, о других слоях общества, о незнакомых краях, землях, которых мы никогда не видели и вряд ли когда-либо увидим, если бы не было людей, в устной или письменной форме повествующих о том, что они видели или слышали и что в связи с этим думали и пережили? Мало, очень мало. Если же их рассказы несовершенны, подчинены личным страстям и интересам или не очень точны, то ведь у нас есть свой собственный разум и опыт, и мы, анализируя и сравнивая эти рассказы между собой, можем кое-что из них принять, а кое-что частично или целиком отвергнуть. Кто умеет терпеливо слушать или читать, всегда почерпнет для себя крупицу истины».
Фотохром Стамбула. Ок. 1890 г. Фото: Библиотека Конгресса США.
История не умирает, она переживает рассказчиков. Роман Иво Андрича начинается у могилы и завершается размышлением о смерти: «Нет больше ни рассказов, ни рассказчика. Будто не осталось и людей, ради которых стоит смотреть, ходить, дышать. Нет ни Стамбула, ни Проклятого двора. Нет юноши из Смирны, умершего раньше смерти, когда бедняга поверил, что он был или мог быть несчастным Джемом, братом султана… Нет ни человеческого зла, ни надежды, ни противоборства, которое их всегда сопровождает. Ничего нет. Только снег и тот простой факт, что все умирает и уходит в землю».
Даже Османская империя обречена на закат. Это предвидит один из узников: «Если хочешь понять, что представляет собой то или иное государство и его правительство и что ожидает их в будущем, постарайся узнать, сколько в этой стране честных и невинных людей сидит по тюрьмам и сколько злодеев разгуливает на свободе. Это тебе все скажет».
Но действительно ли все умирает? Замогильный голос фра Петара звучит в мимолетных воспоминаниях молодого монаха, слушавшего его пересказ. Мы слышим все эти голоса одновременно. И сама история, рассказанная автором, уже не принадлежит ему. Его творение, выйдя из-под пера, начинает собственную жизнь в сознании читателей и их интерпретациях. Судьбы людей, запечатленные в слове, переживают свою бренность. Не случайно в самой последней строке упоминается ножовка. С ее помощью можно подпилить решетку тюрьмы и совершить побег. Так и искусство слова становится способом преодолеть смерть.
Джем и художники
Свидетель жизни Джема был художник Андреа Мантенья, в своем письме к Франческо Гонзага, он создает словесный портрет принца. Он обещает написать его протрет, к сожалению портрет на сегодняшний день не найден. Мантенья является зятем Джентиле Беллини, который посещал Турцию и написал в том числе отца принца Джема, Мехмеда II .
Известно, что Пинтуриккио изобразил Джема на фресках в замке св. Ангела, но эти росписи ныне утрачены. По мнению биографа Джема Л. Туана, не существует подлинных портретов принца. Однако некоторые историки, в том числе историки искусства, уверены, что на фреске Пинтуриккио «Диспут св. Екатерины Александрийской с философами перед императором Максимилианом» в Апартаментах Борджиа в Ватикане есть изображение Джема. Известно, что Пинтуриккио писал «Диспут» в то время, когда Джем был в Риме. Филипп Шафф полагал, что портретом Джема является изображение всадника на белом скакуне в правой части фрески. Эту версию поддерживает большинство искусствоведов, поскольку описание очевидцами внешности Джема содержало «крючковатый нос». Однако это не единственная существовавшая версия. Достаточно распространённым было и остаётся мнение, что Джем нарисован стоящим рядом с Екатериной в белом тюрбане.
Письмо Андреа Мантенья Франческо Гонзаго
Прежде всего-мои сердечные приветы!
Так как слава и блеск сиятельного дома Гонзага наполнили всю Италию, в особенности же Рим, приобретенными вами почестями, то я этому бесконечно радуюсь и счастлив тем, что все здесь без конца кричат громким голосом: Гонзага, Гонзага! Турок, Турок! Марко, Марко! Я надеюсь, я даже вполне уверен, что ваша светлость не уступит никому из многочисленных ученейших синьоров этого дома. Да дарует бог мне еще столько жизни, чтобы я смог увидеть это так, как того желает мое сердце.
Настоящим я удовлетворен, а это кажется мне достойным началом, так как внушает мне надежду на хорошую середину и наилучший конец. С теми скромными способностями, которыми я обладаю, пытаюсь я, ваш слуга, настолько прославить здесь вашу светлость, насколько это позволяют мне силы моего слабого таланта. Из любви к вашей светлости его святейшество, наш господин, охотно видит меня, и так же поступает весь дворец. Правда, я не имею ничего, кроме своих расходов, и не получил до сих пор никакого жалования, даже самого ничтожного. Да я и не буду ничего просить, так как намереваюсь служить вам. Поэтому я прошу вас не забывать вашего Андреа Мантенья, чтобы он не потерял своего содержания, которое ваш светлейший дом сохранял за ним в течение долгих лет, так как Дела не могут итти хорошо, если не имеешь ни здесь, ни там.
Таким образом, мой сиятельный господин, препоручаю себя вам и прошу вас позаботиться об этом. О моих работах и о моем рвении, полагаю я, ваша светлость осведомлены. Произведение велико для одного человека, который хочет прославиться, да к тому же еще здесь, в Риме, где так много образованных и способных людей. И так как варвары первыми получают здесь приз, то мне придется получить его последним. За сим препоручаю себя вашей светлости.
Брата Турка сторожат здесь, во дворце нашего господина.
Наш господин доставляет ему самые разнообразные забавы, как-то: охоту, музыку, пение и тому подобное. Часто приходит он есть сюда, в новый дворец, где я пишу, и для варвара держится вполне хорошо. В нем видна некоторого рода гордая величественность, и он никогда не снимает шапки перед папой, так как он вообще ее не носит, равно как никогда не снимают шапок перед ним. Ест он пять раз в день и столько же раз спит; пьет воду перед кушаньем, как если бы туда положили сахар, как для обезьяны [come zuccaro drento per la simia]. После еды он дудит в стеклянную трубу, и это делается вместо того, чтобы сказать, чтобы не приносили халата. Он открыт спереди, - не скажу так, как зерно ячменя, но как венецианская бочка. Разрез халата днем расстегнут [Ha un occhio che tra di stombechinal, а когда он его закрывает, что случается довольно часто, то имеет почти такой же вид, как брат Рафаэль. Он многое делает как великий мастер, ничего не имея. Поступь у него слоновая.
Предполагается, что сам Беллини создал два портрета не в Стамбуле, а только после своего возвращения в Италию в Венеции на основе модели, нарисованной в Стамбуле. Молодого человека иногда трактуют как сына Мехмеда Джема, но подтверждений этому нет.
Свои очень его одобряют и говорят, что особенно хорошо он ездит верхом. Это, может быть, так: никогда я не видел, чтобы он потерял стремя или дал какое-либо доказательство противному.
Он очень жестокий человек; четыре человека сразу пытались его убить; как говорили уже после того, как они были мертвы, они не могли избавиться [от пыток?] четыре часа.
На этих днях он так избил кулаками своего переводчика, что пришлось отнести его в реку, чтобы он мог восстановить свои потерянные силы. Полагают, что его часто посещает Бахус.
В общем, свои его боятся. На все он обращает мало внимания, Как тот, кто не понимает, и тем менее может составить суждение.
Жизнь его протекает совершенно по его вкусу. Спит одетым, аудиенцию дает сидя, как парфяне, со скрещенными ногами.
На голове он носит тридцать тысяч канн тонкой материи*; он
* Канна—мера длины, равная 2 метрам, тонкая материя lodesusana.
носит также пару таких длинных башмаков, что должен принимать позу, чтобы их не было видно [che gli attegia per non esser veduto, et totam facit stupire brigatam].
Я нарисую и пошлю его вашей светлости таким, каким я его вижу. Я послал бы его уже теперь, но я воспринял его еще не совсем хорошо, так как иногда он производит одно впечатление, иногда другое, совсем как влюбленный, так что я не могу еще хорошенько запечатлеть его в памяти. Вообще же у него страшное лицо, и именно тогда, когда его посещает Бахус. Однако я не хочу больше надоедать вашей светлости моим смешным и даже беззастенчивым писанием. Еще и еще раз свидетельствую свое почтение и прошу простить меня если я здесь слишком разоткровенничался.
Упоминаемый в письме Турок —Джем брат царствовавшего в то время султана Баязета II. Он был взят в плен родосскими рыцарями, послан к французскому королю, который в свою очередь переслал его папе. В марте 1489 г. он торжественно въехал в Рим. Папа выдал ему немедленно 700 дукатов, подарил много роскошных одежд, назначил свиту из своих слуг и т.д., но в то же время стерег его, так как султан Баязет, видя в брате опасного соперника, поддерживаемого в частности египетским султаном, платил папе ежегодно 40 000 дукатов за то, чтобы Джем не был освобожден, и это же ставил условием сохранения мира между турками и христианами (любопытно, что роль тюремщика Венеция не раз отклоняла от себя, конечно, из дипломатических соображений). Другие современные сведения подтверждают правильность наблюдений Мантеньи.
Султан Джем поэт
Ашика-челеби (1519—1571)
"Турецкий Диван" записан и сохранён Ашик-паша-заде и опубликован Х. Эрсоилу в 1989 году в Анкаре. Джем отправил диван из Европы Баязиду в надежде на прощение. В своих диванах Джем широко использовал исторические и легендарные сюжеты. Большое влияние на поэзию Джема оказал Низами. Поэзия Джема отражает его внутренние переживания — в ней прослеживается тоска по покинутой родной земле, грусть от смерти маленького сына Огуза. Согласно османскому историку Латифи, Джем считался выдающимся поэтом.
Не может радоваться его душа без него
157-я газель из "Дивана" Султана Джема (1459-1495), сына Мехмеда Фатиха.
1. О милый, и что же, если губы твои станут для меня удовольствием?
Кто же не насладится этим источником жизни?
2. Ах! Томясь по твоим локонам, я не заметил, как вырос пушок усов твоих,
Увы! Я не нашел радости в жизни.
3. Давай же выпьем бессмертного вина - дары губ саки,
Давай же возрадуемся жизни в этой Вселенной!
4. Ради того, чтобы чувствовать эту боль - я отдам душу,
Я нашел радость в потере, выгодной для меня.
5. Плач и стон от сердечной печали для любовника - счастье,
Потому как возлюбленный всегда находит радость в его плаче и стонах.
6. Я был пронзен стрелами ресниц, которых выпустил любимый,
Засияла моя душа и сердце, и я испытал наслаждение.
7. Путешествует Джем в поисках цветка Розы, но не может найти его,
Не может радоваться его душа без возлюбленного красавца в этом райском саду!
«Книга придворного» знаменитый трактат итальянского гуманиста и дипломата Бальдассаре Кастильоне, написанный в 1513–1524 годах и опубликованный в 1528 году также упоминает Джема:
"Еще подчас колкие остроты высказывают с определенной серьезностью, не возбуждая смеха. Например, Джем Оттоман брат Великого Турка, будучи пленником в Риме, отозвался о том, как у нас в Италии обычно бьются на турнирах: «Для игры слишком много, а для серьезного дела – слишком мало». А когда ему рассказали, что король Ферранте-младший очень проворен и самой своей статью хорошо приспособлен к бегу, прыжкам, верховым упражнениям, он ответил, что в его стране этими упражнениями занимаются рабы, а знатные господа с детства изучают свободные искусства и именно в них ищут себе похвалу".
Конец скитаниям Султана Джема
В 1494 году король Франции Карл VIII вторгся в Италию, чтобы завладеть Неаполитанское королевство и объявил крестовый поход против турок. Он заставил Папу Александра VI сдать Джема, и тот покинул Рим с французской армией 28 января 1495 года. Принц умер в Неаполе 24 февраля. Пьетро Бембо написал, что султан Джем заболел и не перенёс болезни. Но не все современники верили в смерть Джема от естественных причин. Паоло Джовио и Франческо Гвиччардини утверждали, что папа отравил Джема.
Джем умер в Капуе во время военной экспедиции по завоеванию Неаполя под командованием короля Карла VIII Французского. Султан Баязид объявил национальный траур на три дня. Он также просил передать тело Джема для исламских похорон, но только через четыре года после смерти Джема его тело было наконец доставлено на османские земли из-за попыток получить больше золота за труп Джема. Он был похоронен в Бурсе.
Подписывайтесь чтобы увидеть другие мои заметки и видео:
Мой ютуб канал: https://www.youtube.com/@KonstantinKaragoda
Мой Telegram-канал: https://t.me/Pastand
https://coollib.com/b/487768-ivo-andrich-proklyatyiy-dvor/read
https://www.etnolog.org.ua/pdf/e-biblioteka/mystectv/obraz/arkin_d_ternovec_b_red_mastera_iskusstva_ob_iskusstve_tom_1.pdf