Одна сербская женщина обратилась ко мне с вопросом

7 октября 1908 года Анджи Петрович, сестра художницы Надежды Петрович и писателя Растка Петровича — девушка, чью красоту Иван Мештрович запечатлел в кариатидах памятника Неизвестному солдату на Авале, — обратилась к Льву Николаевичу Толстому с письмом, в котором просила его как «апостола угнетённых» «встать на защиту сербов», выступить в России и перед Европой своим «спасительным словом» в защиту несправедливо притесняемых Боснии и Герцеговины.

Это письмо, сохранившееся в архиве Толстого, заслуживает того, чтобы его привести полностью.

Досточтимому графу Толстому, философу и писателю!

Мне хотелось бы прежде всего, чтобы у Вас достало терпения дочитать это письмо до конца.

Обращаться к Вам, философу и гению XX века, — большая смелость для сербской девушки. Простите меня, уважаемый апостол угнетённых. Вы, умеющий прощать и учащий людей справедливости и милосердию, не откажите в просьбе Вашей последовательнице. Именно Вы вселили в меня смелость обратиться к Вам с мольбой нашей маленькой страны — к Вам, поборнику христианского человеколюбия.

Осмеливаюсь рассказать Вам о ранах, терзающих сербов, и просить слов утешения от имени всей сербской молодёжи. Ваше слово для русского общественного мнения — глас апостола. Так произнесите же это спасительное слово, смягчите сердце своего народа к маленькому балканскому народу, находящемуся в рабстве у поработителей. Возвысьте голос за свободу боснийцев и герцеговинцев! Это сербы, это южные славяне, это люди, веками боровшиеся за сохранение своей самобытности.

Мы, сербы, понимаем теперь как никогда прежде, что стоим перед пропастью, таинственно влекущей нас в свои глубины. На её дне неясно мерцает искра — не разберёшь, избавления или смерти; и нам придётся броситься в эту пропасть с призывом «Свобода или смерть», очутившись между ужасом и спасением.

И всё же, Отче, мы подобны львам, окружённым охотниками огненным кольцом: исполнены бесстрашия и готовы положить на алтарь отечества свою жизнь и всё своё достояние, оставаясь до последнего вздоха верными родине.

Мы должны разрушить стены нашей темницы, преграждающие нам путь к свободе и осуществлению наших стремлений; силы врага превосходят наши, недруг неумолим к стонам и страданиям своих рабов, но мы всё же не падём духом. В удушливом воздухе темницы нельзя бороться за благородные христианские идеалы, и все наши упования были бы напрасными мечтаниями, поиском вымышленного мира, где нет страдания и унижения.

Сегодня во всей растерзанной стране нет ни одного серба, который не требовал бы решительно войны с Австрией и освобождения Боснии и Герцеговины.

Сербы никогда не боялись войны, ибо убеждены, что в борьбе крепнут силы и что патриотический порыв сам указывает путь и направление всему, что происходит в ходе борьбы. Пусть оспаривают у сербов способность к общественной жизни, пусть приписывают нам всевозможные пороки (нам, а не Германии с её интригами, направленными на наше уничтожение), — ни один народ не знал большего воодушевления и большей готовности к самопожертвованию, чем сербы, веками боровшиеся против вражеских козней и нашествий.

Теперь настал один из самых критических моментов, когда сербы находятся в ожидании решения просвещённой Европы на конгрессе великих держав.

Россия молчит! Это страшное молчание может стоить жизни целому народу. Возможно ли, чтобы великая Россия стала палачом и виновницей гибели невинных славян? Где же истинный гуманизм? Где человеколюбивое, филантропическое единение культурных народов, если не слышно ни единого голоса в защиту южных славян от германского нашествия?

Не правда ли, что этот гуманизм проявляется лишь по отношению к первобытным народам Азии и Африки, которым проповедуют христианское милосердие дикарям, в то время как на юге Европы спокойно допускают уничтожение целого народа с многовековой историей и культурой. Этот народ уничтожают лишь потому, что грабительская Европа продолжает вести тайную политику и что Россия защищает исключительно интересы болгар — потомков татарских пришельцев.

Россия молчит, потому что Болгария под её покровительством уже получила независимость, а сербам пусть суждено гибнуть. Можем ли мы рассчитывать на помощь англичан и немцев, которые, по существу, желают ослабления славянства?

Англия более других противится аннексии Боснии и Герцеговины, но не потому, что ущемляются интересы сербов, а потому, что она хочет угодить своей союзнице Турции. Все страны, улучшившие отношения с Турцией, оказались в выигрыше. Для Болгарии это выразилось в аннексии Румелии; Греция получила Крит; Австрия — сербские земли Боснию и Герцеговину. А Сербия за свою лояльность не получила ничего. Таковы были цели европейской политики. Турция показала себя вороной в чужих перьях, но на этот раз и другие хищные птицы облеклись в чужие перья. А Сербии пришлось встать на сторону ощипанной Турции, своего прежнего врага.

Страшно, когда в просвещённый век приходится проливать кровь за свои права. Пусть Европа блюдёт интересы германских народов у турок, а героическая Сербия без страха пойдёт на войну.

Если речь идёт о защите стремления к объединению, лучше погибнуть, обороняя от разбойников своё достояние. Австрийская армия ещё раз увидит на примере союзного войска Сербии и Черногории, что значит защищать отечество, а что значит идти охотиться за чужим добром.

Геройская смерть, которая скосит всех до единого, либо свобода независимой сербской земле! Даже если милость Всевышнего оставит сербское войско на поле брани, врагу не удастся легко переступить порог наших домов: ещё не изведанные силы сербских женщин проявятся в отмщении за смерть отцов и братьев.

И да пребудет во веки веков священной память о последних днях царства, воздвигнутого на развалинах могучей балканской империи, достойного великих предков сербского народа.

Я открыла Вам душу, пишу то, что кровавыми буквами запечатлено в сердце каждого серба; свои надежды на Ваше сочувствие к сербам я доверяю бумаге, которая, быть может, никогда не попадёт в руки Вашей Милости.

Но если Вы получите это письмо, не отвергайте его из-за того, что наш язык покажется Вам непонятным; не презрите воодушевление и восторг, которые я ощутила в сердце, обращаясь к Вашему Превосходительству.

Дай Бог, чтобы плодом моего письма стало обретение сербским народом ещё одного друга в лице прославленного писателя Льва Толстого.

Пусть Ваше Превосходительство простит мне мою смелость и примет безграничное уважение молодой сербки, исполненной любви к отечеству и желания, чтобы весь мир проникся чувствами к маленькой Сербии.

Белград, 7 октября 1908 г. Анджия Петрович

О содержании письма Анджии Толстого известил его врач и секретарь Душан Петрович Маковицкий. Толстой тут же продиктовал Маковицкому ответ. В письме он, растроганный патриотизмом «молодой сербки», попросил её прислать ему свою фотографию.

Существует целая история о переписке Анджии с русским писателем. Однажды ноябрьским утром почтальон принёс письмо и посылку; мать Анджии находилась во дворе. Услышав, что отправление из России, она принялась уверять почтальона, что он ошибся адресом: «Да говорю же вам, это не сюда… У нас в России некому сейчас нам писать… Поищите по Белграду. Есть ещё такие же имена».

К счастью, тут же оказаласья Анджии и приняла почту. В посылке были книги Толстого и ответное письмо. Она внимательно его прочла.

Маковицкий, оставивший в конце письма и свою подпись, передавал, среди прочего, молодой сербке: «Лев Николаевич просил меня написать Вам, что именно тогда, когда нам кажется, будто всё потеряно, только тогда и начинается настоящая жизнь».

(…)

В Дневнике Толстого от 26 октября 1908 года находим запись:

Начал писать сербское письмо.

Четырьмя днями позже он отмечает:

Вчера спал мало, а с утра усердно пишу о сербах.

Второго ноября:

Вчера занимался сербской статьёй. Заканчиваю.

Работа Толстого «О присоединении Боснии и Герцеговины к Австрии» была впервые опубликована в четырёх выпусках. Начинается она словами:

Одна сербка обратилась ко мне с вопросом, что я думаю о присоединении Боснии и Герцеговины к Австрии, совершившемся на днях. Я ответил ей коротко, но по этому поводу хочу как можно яснее и подробнее изложить своё мнение об этом событии тем, кого оно может интересовать.

(…)

...И вот поэтому-то и думаю я, что и боснякам, и герцеговинцам, и вам, сербам, и всем славянским народам, при теперешних событиях, прежде всего нужно уже никак не готовиться к войне, то есть к тем самым преступлениям, которыми живут называемые большими державами разбойничьи гнезда, и не выпрашивать помощи у правителей таких держав, а нужно перестать разжигать в себе отсталый от веры грубый сербский и всеславянский патриотизм, то есть тот самый обман и отступление от сознания своего единства со всем человечеством

(...)

...в каждом человеке проявляется единое для всех духовное начало и что поэтому основа жизни, долженствующая соединять людей, должна быть не произвол и насилие одних людей над другими, а это сознание единства духовного начала всех людей, проявляющееся любовью.

(...)

Что делать боснякам, герцеговинцам, индусам, сербам, русским, шведам, всем одуренным, потерявшим свое человеческое достоинство народам? Всем одно и одно: то самое, что сказала сербская женщина сыну: жить по закону божескому, а не по закону человеческому.

Я живу, живу нынче еще; завтра очень может быть, что меня не будет, что я навсегда уйду, откуда пришел. Пока я живу, я знаю, что, если я в любви с людьми, мне хорошо, спокойно, радостно, и потому, пока я живу, я хочу любить и быть любимым. И вдруг приходят люди и говорят: пойдем с нами обирать, казнить, убивать, воевать, тебе будет от этого лучше, если не тебе, то государству. Что такое? Какое государство? Что вы говорите? — ответит всякий не ошалевший, разумный человек. — Оставьте меня в покое. Не говорите таких глупостей и гадостей.

Толстой и «сербский вопрос»: контекст за 30 лет до письма Анджии Петрович

Скептицизм Толстого к балканскому энтузиазму имеет давнюю историю. Ещё в 1877 году, в восьмой, заключительной части «Анны Карениной», он устами Левина иронически отозвался о повальном увлечении русского общества сербско-турецкой войной и добровольческим движением. Редактор «Русского вестника» М. Н. Катков, убеждённый панславист, счёл эту часть неприемлемой и отказался её печатать, ограничившись сухим сообщением, что роман «закончен». Возмущённый Толстой издал восьмую часть отдельной брошюрой.

Л.Н. Толстой «Анна Каренина»
- Двадцать лет тому назад мы бы молчали, а теперь слышен голос русского народа, который готов встать, как один человек, и готов жертвовать собой для угнетенных братьев; это великий шаг и задаток силы.
— Но ведь не жертвовать только, а убивать турок, — робко сказал Левин. — Народ жертвует и всегда готов жертвовать для своей души, а не для убийства
…
Он видел, что брата и Катавасова убедить нельзя, и еще менее видел возможности самому согласиться с ними. То, что они проповедовали, была та самая гордость ума, которая чуть не погубила его. Он не мог согласиться с тем, что десятки людей, в числе которых и брат его, имели право, на основании того, что им рассказали сотни приходивших в столицы краснобаев-добровольцев, говорить, что они с газетами выражают волю и мысль народа, и такую мысль, которая выражается в мщении и убийстве. Он не мог согласиться с этим, потому что и не видел выражения этих мыслей в народе, в среде которого он жил, и не находил этих мыслей в себе (а он не мог себя ничем другим считать, как одним из людей, составляющих русский народ), а главное потому, что он вместе с народом не знал, не мог знать того, в чем состоит общее благо, но твердо знал, что достижение этого общего блага возможно только при строгом исполнении того закона добра, который открыт каждому человеку, и потому не мог желать войны и проповедовать для каких бы то ни было общих целей.
…
Ему хотелось еще сказать, что если общественное мнение есть непогрешимый судья, то почему революция, коммуна не так же законны, как и движение в пользу славян?

После Польского восстания 1863 года российское общество действительно могло одновременно: говорить о «братстве славян» на Балканах, и поддерживать жёсткую русификацию поляков».

НАДЕЖДА ПЕТРОВИЧ «Моя сестра Анджа» , 1909.
Рисунок пером и чернилами на бумаге, 250x190 мм.
Музей современного искусства, Белград

Анджа Петрович родилась в 1889 году в Белграде девятым ребенком и шестой дочерью Димитрии Миты Петровича и Милевы Зорич. Ее старшими сестрами и братьями были художник Надежда, поэты Милица и Драга, Владимир, Зора, Йела, скрипачка и художник Любица, а младшим братом — писатель Растко Петрович.

С раннего возраста у нее развилась страсть не только к истории, но и к литературе, философии и музыке. Из философов, которых она больше всего любила читать, ей особенно нравились произведения Фридриха Ницше. Она играла на фортепиано и виолончели, а из композиторов чаще всего исполняла произведения Фредерика Шопена и Петра Ильича Чайковского.

Была личным секретарём своего отца, помогая ему собирать материал для работы «Финансы Сербии». Она заочно изучала сравнительное литературоведение в Белградском университете и владела пятью иностранными языками: французским, немецким, итальянским, чешским и русским. Несколько раз бывала в Чехии, где выступала на женских собраниях, отстаивая равноправие женщин в обществе. Скончалась в январе 1914 года, не дожив до двадцати четырёх лет.

Анджия была не только источником вдохновения для своей сестры. Иван Мештрович увековечил её красоту в виде бронзового бюста, и известно также, что кариатиды на его памятнике Неизвестному герою на Авале были созданы по образу Анджи.

Воспоминание о доме Петровичей

Беседа с художницей Любицей Лукович, сестрой Надежды и Растка Петровича

Многие ещё помнят старый одноэтажный дом в Палилуле, окружённый молодым садом, в котором царила тёплая, сердечная атмосфера. Этот живописный уголок старого Белграда построил Хаджи-Максим Петрович. Теперь на его месте стоит высотное здание: гостеприимный дом семьи Петровичей на улице 27 Марта (бывшей Ратарской) сгорел от зажигательных бомб 6 апреля 1941 года. Мемориальная доска на новом доме должна бы напоминать прохожим, что здесь некогда жили и трудились созидатели нашей культуры — ведь семья Хаджи-Максима дала стране целую плеяду художников и литераторов.

Один из его сыновей, Димитрие-Мита Петрович, народный депутат и председатель налогового управления, автор труда «Финансы и учреждения обновлённой Сербии до 1842 года», был одновременно военным художником и писателем: сохранились его военные записки 1876–1878 годов. Его жена Милева, урождённая Зорич, племянница Светозара Милетича, имела большое влияние на всю семью.

Их дочь Надежда стала крупнейшей сербской художницей начала века. Разрываясь между преданностью отечеству и любовью к искусству, в переломный момент нашей истории она сменила кисть художника на одежду сестры милосердия — и уже на второй год Первой мировой войны умерла от тифа, которым заразилась, ухаживая за ранеными в рядах нашей армии. Полвека спустя, к юбилею её смерти, наша культурная общественность отдала дань этой замечательной женщине и художнице, устроив выставку её работ в Культурном центре Белграда. Роль Надежды Петрович в развитии сербской живописи хорошо известна: ещё до Первой мировой войны она выставлялась в Париже наравне с крупнейшими живописцами своего времени. О её творчестве уже сказано немало, но говорить ещё есть о чём — влияние её художественной личности ощущается до сих пор.

Младшая сестра Надежды, Анджия, живо интересовалась философией, музыкой, историей и обладала незаурядным литературным даром, который развивала под руководством критика Йована Скерлича, но её жизнь оборвалась уже в двадцать три года. В восемнадцать лет, откликнувшись на аннексию Боснии и Герцеговины, она написала письмо Льву Толстому с просьбой высказать своё мнение об этом событии. Это письмо, хранящееся в музее Толстого в Ясной Поляне, вдохновило писателя на одно из последних его произведений.

Самая младшая из сестёр, Драга, одарённая поэтесса и музыкантша, изучала медицину и умерла двадцати лет от роду в немецком городе Изерлоне близ Кёльна в начале Первой мировой войны. О её ранней смерти горевали не только родные, но и жители того города.

Младший в семье, Растко Петрович, наш известный писатель, был также и художником.

Пожар 1941 года, уничтоживший старый семейный дом в Палилуле, унёс с собой множество документов и памятных вещей, хранивших дух той среды, в которой росли одарённые дети Петровичей. Погибло и немало произведений искусства, причём некоторые из них представляли большую ценность: собрание церковной утвари и других реликвий, которые основатель рода Хаджи-Максим привёз из паломничества в Иерусалим; портрет самого Мите Петровића и портреты его жены Марты и сына Ильи работы Димитрия Посниковича.

Сгорела и библиотека Мите Петровича, где хранился старейший в стране печатный букварь и множество других редких изданий, среди них — книги Вука Караджича, Андрии Качича-Миошича, Савы Текелии. Погибло большое число картин Надежды Петрович, в том числе её собрание фронтовых рисунков времён Первой мировой войны. В том же пожаре сгорела коллекция старинных икон Растка Петровича — одна из ценнейших в стране, с иконой XII века, изображающей ангела, среди самых значительных утрат. Тогда же погиб и бюст Анджии Петрович работы скульптора Ивана Мештровича. Не сохранились и ценные музыкальные инструменты, в их числе скрипка мастерской Гварнери.

Все эти вещи могли бы многое рассказать о вкусах и увлечениях членов этой семьи — не только художников и писателей, но и страстных знатоков старины и библиофилов. Гибель этого дома, служившего настоящим музеем, стала невосполнимой потерей не только для семьи Петровичей, но и для всей нашей культуры.

И всё же у сестёр Надежды и Растка — Мицы Мишкович, писавшей в юности патриотические стихи, и художницы Любицы Лукович — сохранились семейные предания, а вместе с ними и ценные литературные и художественные материалы.

С Любицей Луковић мы беседовали в её доме на улице Любе Стояновича. С раннего детства она увлекалась музыкой, но, как и другие в роду Петровичей, обнаружила склонность к живописи и полностью посвятила себя ей. Долгие годы прожив в Париже, она стала известной парижской художницей: её работы выставлялись почти во всех парижских салонах и привлекали внимание зарубежных галерей. В прославленном парижском Осеннем салоне, где полвека назад показывала свои работы её сестра Надежда, сегодня выставляется и Любица Лукович — картины, полные молодого задора. Она состоит в Академии Леонардо да Винчи в Риме, выставлялась в Нью-Йорке, Довиле, Каннах, Ницце, Флоренции, Женеве, Вене и других художественных центрах, где не раз получала награды; репродукции её работ публикуют самые известные журналы.

В Белград Любица Лукович наведывается изредка. Последний приезд она посвятила подготовке к печати неопубликованных рукописей своего брата Растка Петровича. Среди них — его неизданное произведение «Ренессанс», которого наша культурная общественность ждёт с большим интересом: оно станет ещё одним значительным вкладом в новейшую сербскую культуру.

Мара Харисиядис

Сербы и Толстой

В мае 1909 года сербский переводчик и литературовед Йован Максимович (1864–1955) оказался в Ясной Поляне. Максимович был известен своими переводами русской литературы, писал о Чехове и Толстом, переводил их на сербский, сам писал стихи.

https://arzamas.academy/mag/531-maximovitch

Источники:

https://tolstoy-lit.ru/tolstoy/publicistika/o-prisoedinenii-bosnii-i-gercegoviny-k-avstrii.htm

https://www.novosti.rs/kultura/vesti/1447868/andja-kao-andjeo-freskama-kako-mestroviceva-skulptura-portret-sestre-nadezde-rastka-petrovica-dospela-narodni-muzej-srbije

http://www.knjizenstvo.rs/sr/casopisi/2022/zenska-knjizevnost-i-kultura/prica-o-andji-petrovic#gsc.tab=0