ГЛАВА 2. КЛИНИКА МЕДИЦИНЫ КАТАСТРОФ
На въезде в Луганск нас уже встречали — чтобы показать, как проехать к клинике. Мы двинулись за машиной сопровождения, но на каком-то светофоре отстали. Пропустили поворот. Коллеги уехали вперёд, а мы остались на перекрёстке. Связь уже не работала.
Адреса мы не знали. Только название: клиника медицины катастроф города Луганска.
Мы с папой начали искать. Останавливались, спрашивали у прохожих. Много раз. Люди подсказывали, кто-то удивлённо смотрел на нашу машину со ставропольскими номерами. Мы плутали, наверное, с полчаса, а может, и больше. Папа молчал, сосредоточенно вёл машину, иногда выходил покурить и снова спрашивал дорогу.
Когда наконец подъехали к клинике, на входе стояли мои коллеги. Они уже ждали.
— Вы приехали поздно, — сказали они. — Сегодня концерт уже не дадим. Завтра.
Мы успели только перекинуться парой слов. Нас ждала гостиница. Коллеги объяснили, куда ехать, и мы снова двинулись за машиной сопровождения.
Первая машина ехала слишком быстро. На каком-то светофоре мы потеряли их из виду. Теперь мы знали только название гостиницы — «Славянская». Уже стемнело. Мы снова ехали наощупь, останавливались, спрашивали у прохожих. К счастью, все, кто попадался нам на пути, помогали очень любезно.
Мы всё-таки нашли «Славянскую». Заселились. Усталость была такая, что сил не оставалось ни на что.
Утром после завтрака мы выдвинулись в клинику.
Это была старая больница. Ремонта в ней не было давно. Очень давно. Всё — стены, полы, подоконники, окна, двери — выглядело так, будто время здесь просто остановилось.
И всё же в здании нашёлся зал. Концертный. Или, скорее, конференц-зал. Сцены там не было. Старые сиденья, старый пол.
По приезду нам строго запретили фотографировать и снимать. В госпитале находились бойцы ЧВК «Вагнер».
Наш руководитель поставил аппаратуру. Мы начали настраивать звук, распеваться. Затем пошли переодеваться и готовиться к выступлению.
Нашей гримёркой была больничная палата с железными кроватями и старым постельным бельём, застиранным очень много раз.
Мы переоделись в свои казачьи костюмы, собрали волосы в кички, надели бусы, серьги, нанесли макияж. Я красилась и думала: «Неужели это здесь кому-то надо? Война идёт, а мы тут разодетые и накрашенные собираемся петь весёлые песни».
Когда мы были готовы, пошли по коридору в сторону концертного зала.
В зал начали сходиться наши зрители. Кто-то сам, кто-то в инвалидных креслах, кто-то на костылях. Это были раненые бойцы.
Мы стояли немного в стороне. Лично я очень волновалась. Я выступаю часто, но перед такой публикой — впервые. Как они нас примут? Нужно ли им это?
И вот, когда зал заполнился и заиграла музыка, мы с улыбками во все 32 зуба, в припляску вышли на нашу «сцену».
И тут я увидела их. Тех самых мужчин. Разных. Совсем молодые мальчишки. Зрелые мужчины. Мужчины в возрасте. С разными ранениями, в разном состоянии. Кто-то без руки, кто-то без ноги, кто-то с перебинтованной головой и другими частями тела.
Всё, что я тогда хотела — плакать навзрыд. Глаза были полны слёз, ком застрял в горле, меня всю трясло от волнения и переживания за них. Мне казалось, что я вот-вот сорвусь. Но я понимала: нельзя. Мы приехали, чтобы их поддержать. Надо улыбаться.
Мне казалось, что в их глазах я видела и боль, и отчаяние, и злость. Но после каждой песни они хлопали нам, улыбались. И тогда я чётко поняла: если мне улыбается парень без ноги, которому сейчас очень нелегко, то мне вообще не на что жаловаться в этой жизни. Это были очень благодарные зрители.
Концерт прошёл хорошо. Морально тяжело, но мы чувствовали, что приехали не зря. Я поняла, что не зря красилась, наряжалась и улыбалась. Выкладывалась на полную. Это было им нужно. Мы чувствовали эту искреннюю благодарность.
После концерта мы стояли у выхода из зала. Парни, которые выходили, благодарили нас за концерт, звали приезжать ещё.
Те, кто был здоровее, помогли вынести и загрузить аппаратуру в машины на улицу.
В клинике был буфет. Парни купили нам конфет и подарили. Это было очень приятно. Настойчиво звали остаться на чай, но мы вежливо отказались. Им очень хотелось побыть в компании девушек, пообщаться — это было видно.
Я вышла на улицу и увидела много людей. Кто-то вышел покурить, кто-то просто провожал нас. Глазами в толпе я нашла своего папу. Он стоял, курил и с кем-то общался. Это был парень в инвалидном кресле. Темноволосый, заросший, с бородой, левая нога в гипсе, левая рука в аппарате Илизарова. Я подошла к ним.
Они вели какую-то оживлённую беседу.
Папа сказал: — Это моя дочь, Катя.
А потом добавил, добро посмеиваясь: — Познакомься, это Лисёнок.
Я поздоровалась с бойцом и подумала: «Какой забавный позывной».
Парень ответил: — Очень приятно, Катерина. Мне понравилось, как вы пели.
Я немного смутилась, поблагодарила его и сказала: — Спасибо вам большое за такой тёплый приём. За то, что защищаете нас. Выздоравливайте поскорее.
Мы немного постояли с ним. И пока стояли, он успел рассказать, что это уже второе его ранение. Первый раз его быстро залечили и отправили снова на передовую — отдыха там почти нет. И я запомнила одну очень яркую деталь: он рассказал, что за всё время ему только один раз удалось постирать свою форму. И тогда она была чёрно-красного цвета.
Я очень эмоционально восприняла эту информацию — потому что привыкла всё визуализировать. Жутко, страшно и грустно. Глаза снова были на мокром месте.
Мы немного ещё постояли с ним, но нам нужно было ехать в гостиницу. Я поблагодарила его ещё раз — за то, что он встал на защиту нашей Родины. Пожелала скорейшего выздоровления. И мы уехали.
Тогда я ещё не знала, что это наша с ним не последняя встреча.