Ветер и волны. 1. Вечер
If any such lover be in Earth which is continually kept from falling, I know it not: for it was not shewed me. But this was shewed: that in falling and in rising we are ever preciously kept in one Love. Julian of Norwich Если есть ли на Земле такой возлюбленный, постоянно хранимый от падений, я не ведаю этого, ибо мне это не было явлено. Но было явлено мне: что, падая и поднимаясь, мы всегда бережно хранимы в одной Любви. «Шестнадцать откровений Божественной любви» (ок. 1393 г.)
Жизнь часто сводится к вещам, которые мы создаём сами: дома, которые мы строим, еда, которой делимся, дети, которых носим на руках. Мы превращаем испытания в выживание, слёзы в отвагу, дружбу в вечную связь. Мы вяжем эти узлы вручную, шлём поцелуи в письмах и подарки с ленточками. Сажаем цветы, растим их, срываем и дарим.
Любовь — наш фундамент и наша крыша, наши стены и наш очаг, наше окно в мир. Любовь — это наше начало, и она не знает конца.
change the meaning of your world.
Love makes no sense, Love has no name.
Любовь не нуждается в смысле, любовь не знает имён.
Love drops you in tears and it sets your heart on fire.
Любовь способна заставить тебя рыдать и разжечь в сердце пожар.
Love has no fear, Love has no reason.
Любовь не знает страха, любовь не нуждается в причинах.
So infinitely fast stop standing on the edge.
Так сейчас же перестань стоять на краю.
Take my hand, erase the past forever.
Возьми меня за руку, сотри прошлое навсегда.
My Love is you, My love you are.
Моя любовь — это ты, Я люблю тебя.
Love makes no sense, Love has no name.
Любовь не нуждается в смысле, любовь не знает имён.
Love is never wrong and never needs a reason.
Любовь никогда не ошибается и никогда не нуждается в причине.
— Нет, ну вы представляете? Да как так-то! Они же... они же оба мальчики! А они... целовались у школы! — женщина лет сорока пяти с всколоченными волосами орёт благим матом на родительском собрании.
— Как так! Это же противоестественно! Куда смотрят родители!
— Гомосятина в школе! Какой пример они подают другим! Тлетворное влияние Европы!
— Генетический мусор! Это всё потому, что он суррогатный! Да и ещё и выращен в пробирке!
— Вот! Родители-одиночки не способны воспитывать детей! До чего доводят неполные семьи!
Классная руководительница молча смотрит на вакханалию, творящуюся на экстренно организованном родительском собрании. Десятый класс. Почти выпускной. Элитная гимназия. И атмосфера базара... Вопли с разных сторон. Родители, мамы и папы, беснуются не на шутку.
Рядом с ней стоит ухоженная женщина, которой можно дать от сорока до пятидесяти. Годы её не пощадили: наградили лицо мелкими мимическими морщинками, разбегающимися от уголков глаз, выступающим рисунком вен на тыльной стороне изящных ладоней; тонкие ниточки странными своеобразными ожерельями из прошлого отметились на худой шее, выдавая возраст. Она выглядит дорого, но не молодо: классическое пальто покоится на руке, стильный строгий шерстяной костюм, кожаные туфли без украшений, о марке которых способен поведать только вензель на подошве и стельке, модная стрижка с окрашиванием, сделанная в хорошем салоне, дорогая косметика, не оплывшая за день, очки в тонкой титановой оправе... и два золотых кольца на руке, одно за другим, выдающие вдову.
Она стоит совершенно спокойно, глядя на бушующее человеческое море. Мамочки и папочки судорожно орут, обсуждая то, что её сына застали целующимся с мальчиком.
Женщина морщится от децибел, которыми наполнена классная комната — болят уши, — и неосознанно крутит кольцо на левой руке. Последнее время оно становится совсем велико и норовит упасть, и его, наверное, стоит переместить на цепочку на шее, но она никак не может на это решиться: без него то и дело набегают приступы паники. Мысли всё время возвращаются к одной: «Боги, как мне тебя не хватает».
Она слушает и не может взять в толк, что вызвало столько криков. Сама бы забила и не поехала бы ни на какое собрание, где, как всегда, попросят денег «на шторы» или отчитаются об успехах. Лучше бы просто провела время, которого всегда катастрофически мало, с детьми, но классная руководительница сына только не рыдала в трубку, говоря, что не справится с остальными родителями. Пришлось ехать. И вот уже сорок минут она просто стоит и смотрит, как пытаются распять её сына и ещё какого-то мальчишку, обвиняя во всех смертных грехах. Взрослые тётки и дядьки беззастенчиво клеймят подростков, навешивая на них свои страхи, свою неуверенность, свои штампы, беззастенчиво переходя на личности. А она просто ждёт. Ждёт паузы, готовясь к буре. Ей не привыкать — жизнь научила выступать перед любой аудиторией: злой, расстроенной, недоверчивой, беснующейся. Просто нужно дождаться момента. Момента, чтобы вставить слово в защиту. Момента, чтобы стать адвокатом дьявола.
— Вот к чему приводит воспитание в неполных семьях!
— Женщина не способна воспитать мальчика!
— Возрастные матери! Нянькалась с мальчиком как с писаной торбой — и вот результат!
— Отца в могилу свела и теперь портит детей!
— Бескультурье. И в церковь не ходят!
— Женщина должна сидеть дома и воспитывать детей! А у этой домработница, няня и ещё черт знает кто! Да какая нормальная женщина...
Больше штампов. Больше воплей. Как бы тут кого-нибудь не грохнул инфаркт. Сорок минут уже упражняются. Взгляд на часы на титановом браслете: ошиблась — уже почти пятьдесят. Почти час её времени. Знали бы тут, сколько обычно стоит этот час, прослезились бы, клуши. Класс захлёбывается слюнями и соплями. Голова болит всё сильнее, а вопли уже переходят на ультразвук. Делать тут нечего. Доказывать тоже. Остаётся только хлопнуть дверью, но нужна пауза. Чёртова пауза. Когда же эта клуша закончит орать? Смертных грехов столько не придумали, сколько уже о себе услышано.
Вот оно: главная орущая потянулась за водой. Пауза.
Холодный спокойный голос разрывает момент блаженной тишины:
— Я надеюсь, все высказали своё особенно ценное мнение по поводу сложившейся ситуации. Моё видение здесь не требуется. А теперь я позволю себе с вами попрощаться — меня ждёт сын. Его состояние для меня важнее вашего, несомненно, драгоценного мнения о его поведении и моральном облике. На этом собрание считаю законченным. Желаю всем удачного вечера. До свидания.
И тишина. Перестук каблуков. Хлопнувшая дверь.
Пауза. Затишье. Взрыв за спиной. Пусть орут. Делать тут нечего.
— В машину. Оба, — пискнула сигнализация маленького купе. — Я не хочу вытаскивать вас из лап озлобленных ханжей. Придётся потесниться.
— Мам? — взволнованный голос сына дрожит, почти срываясь. Он явно перенервничал и успел придумать себе страшную историю о том, что сделает мать.
— Да, дитя моё? — она устало трёт виски́.
— Нет, давай бросим его тут и вызовем ему такси. Нужно. Какая буква в слове «оба» тебе непонятна? Я не вижу для этого препятствий. В машину. Поехали, заедем куда-нибудь, возьмём поесть и поговорим. У меня нет сил готовить дома.
Подростки угрюмо плетутся к машине. Им страшно, они перенервничали, на скуле у Миши свежий синяк.
— Милый, сделай лицо попроще. Я вас не убью, поверь мне. Просто накормлю. Ты ведь помнишь правило?
— А у нас в доме много правил?
— Миша, ты же знаешь: что бы ты не сделал, мама будет любить тебя всегда. Даже когда ругается. Даже когда ты тупишь. Когда творишь херню. А тут... Ну, иди сюда, — она раскрывает руки, устало прислонившись к запылённой машине, пачкая дорожной грязью дорогое шерстяное пальто. Юноша, улыбаясь, застенчиво обнимает усталую женщину, которая ерошит пушистые русые волосы. В глазах её всего две эмоции — любовь и усталость. — Ну вот, малыш. Чего ты так боялся? Ты же знаешь, что я всегда на твоей стороне. Почему не сказал мне сам?
Второй мальчик смущённо смотрит на такие непривычные проявления любви и тепла. Любви и принятия. Так контрастно по сравнению с тем, что только что творилось в школе.
— Серёжа, правильно? Не бойся, я не ем мальчиков на завтрак, хотя мои студенты могут рассказать и не такое. Иди сюда, — она подзывает мнущегося юношу.
Миша тянет друга к себе в тёплые мамины объятия. Серёжа краснеет, сереет и бледнеет, пытаясь вырваться. Усталая женщина обнимает обоих.
— Глупые дети. Любви не может быть слишком много. Любовь не может быть неправильной, у неё нет правил, нет рамок. Мы либо любим, либо нет.
На крыльце школы появляется всколоченная женщина, только что оравшая на собрании, бросает злобный взгляд на обнимающееся трио.
— Грязные педики и старая шлюха, — летит с крыльца.
Усталая женщина размыкает руки и на автомате ставит обоих юношей за себя. Детям не место в этой грязи.
— Садитесь в машину. Маме надо по душам поговорить с одной персоной, — в усталом голосе проскакивают стальные нотки. Она привыкла командовать и сегодня уже устала терпеть. — Миша, закрой окна и включи музыку, — руки сами собой ложатся на левую руку и трут обручальное кольцо. Привычный жест, который не укрывается от сына — слишком часто он его видит за последние десять лет. Мама злится. Когда мама злится, лучше просто делать так, как она сказала. Сумочка летит в машину, сыну достаются ключи. — Вы что-то сказали? Простите, у вас проблемы с дикцией, — на губах играет дежурная вежливая холодная улыбка, совсем не вяжущаяся с тоном.
— Шлюха! И сын твой выродок! Воспитала урода! Генетические отбросы! — собеседница заходится новой порцией криков.
— Вы хорошо осведомлены о подробностях моей личной жизни. Следите?
— Старая блядь! Столичная мразь!
— Сколько экспрессии. Смотрите, чтобы не пострадали сосуды. Нельзя быть такой нервной — инфаркты и инсульты стремительно молодеют, — ни один мускул не дёргается на усталом лице.
— Угрожаешь мне? Ты! Да ты даже родить сама не смогла! Дефектная! Да у кого повернётся язык назвать тебя женщиной!
— Мне кажется, мы не на столько хорошо знакомы, чтобы переходить на «ты». Ваше ценное мнение, несомненно, важно, но высказывайте его на своей кухне, а не прилюдно, — из кармана пальто появляется телефон. — Хочу предупредить вас, что я собираюсь записать наш с вами разговор, раз вы придаёте ему такое значение.
— Да подавись ты своей записью! Так и запиши: «Дефектная старая шлюха, воспитавшая сына-извращенца»! Да и остальные твои дети не лучше!
— Страна нуждается в героях — пизда рожает дураков, — на грани слышимости произносит уставшая от перипетий сегодняшнего дня женщина.
Не отрывая взгляда от рыжей, внятно и громко произносит:
— Какие-либо претензии по существу будут? Если нет, то у меня найдутся более важные дела — в конце концов, моё время дорого стоит. Хотите обсудить вопросы жизненного кризиса домохозяйки за сорок — обратитесь к моему секретарю. Он посоветует вам хорошего психотерапевта. К сожалению, психотерапия — не моя профессиональная сфера, я ничем не смогу вам помочь в решении проблем такого типа, — рассматривая собеседницу, словно насекомое под микроскопом. — Если вам нечего больше сказать, прошу меня извинить — меня ждут дети, которым требуется моё внимание существенно больше, чем вам. Общение с вами не представляет ни интеллектуальной, ни фактологической ценности. Вы зря тратите моё время, что, учитывая его стоимость, нерационально.
И тут рыжей женщине буквально сносит голову, от возмущения она брызгает слюной, становясь похожей на ведьму из мультиков.
— Да как ты... ты... шлюха! Мерзость! Блядь! Извращенка! Мразь! Твои дети — выродки из пробирки! — собеседница краснеет и держится за сердце.
— Девять месяцев с животом и порванная во время родов вагина из женщины мать не делают, хотя некоторые индивидуумы считают иначе и возводят естественный процесс в достижение всей жизни. Прошу меня извинить — наш разговор окончен, — обходит машину и садится за руль. Что-то ещё летит вслед, но смысла в этом разговоре нет. Тихо урчит двигатель, в салоне играет The Rasmus, заглушая звуки снаружи. Мягкий старт — и машина выруливает со школьного двора.
День очень длинный, но завтра суббота, и долгожданные новогодние праздники почти на носу. Дети захотят ёлку. Подарки давно куплены и спрятаны в шкаф. Подарками, увы и ах, занимались секретарь и няня. Хотя какая она няня — скорее старшая наперсница младших детей. Всё вроде бы готово, нужны только ёлка и продукты по списку для новогоднего стола, за которым, видимо, в этом году будет плюс один или плюс два. Или плюс три, если Серёжины сестра и отец присоединятся. Младшие потащат в дом друзей уже после праздников. А у неё... у неё давно уже не бывает гостей, и вокруг не друзья, а любовники, ученики, коллеги, подчинённые и деловые партнёры. Никого из них не стоит тащить домой. Для них есть рестораны, офис и лаборатория, квартира в городе или номер в гостинице. Дистанция. До ближайших друзей шесть тысяч километров. Три часа самолётом и ещё пару часов до аэропорта. Просто так не заедешь в гости.
Привычно теребит кольцо на руке.
Нужно сосредоточиться. Разговор будет не из лёгких. Мгновение перед прыжком. Выдох и вдох.
— Серёж, до возвращения отца ты останешься у нас. Когда он должен прилететь?
— Сегодня в районе одиннадцати вечера.
Беглый взгляд на часы. Лететь из Москвы два часа, значит, ещё можно звонить.
— Дай мне номер. Мой водитель заберёт его из аэропорта и привезёт сюда. Я сама с ним поговорю.
Давай, мальчик, я лучше вас сейчас подберу слова. Давай, милый, дай мне номер папы. Побудьте ещё хоть немного детьми. Взрослая тётя решит ваши проблемы. Хотя бы сегодня. Хотя бы в этом небольшом недоразумении. Вы ещё успеете хлебнуть своего говна. А сейчас... просто побудьте ещё немного детьми. Просто влюблёнными детьми. Мы не выбираем, кого любить. Мы просто любим. Любви не может быть слишком много. Любовь не ошибается.
Одиннадцать символов мобильного номера. Гудки в трубке. Берёт после пятого гудка. Вдох-выдох. Поехали.
— Добрый вечер, Александр Борисович. Меня зовут Анастасия Евгеньевна, я мама Миши. С ним в одном классе учится ваш сын Серёжа. Серёжа останется сегодня у нас. Я забрала мальчиков со школы.
— Нет, ничего серьёзного не случилось. Небольшие проблемы, но, поверьте, в их возрасте от подобного не умирают.
— Я бы не хотела говорить об этом сейчас — это не телефонный разговор. Я пришлю за вами водителя в аэропорт, скиньте номер рейса смской.
— Нет, меня это не затруднит. Это просто будет быстрее.
— Да, хорошо. До встречи, — главное — не оставить выбора.
Телефон ложится на стол. Два шага до холодильника. Молоко. Кофеварка. Латте. Чертовски длинный день. Длинный, но ещё не кончился, и неизвестно, когда завершится. Она устала.
— Миша, дёрни сестру, и приготовьте, пожалуйста, гостевую спальню на первом этаже для Александра Борисовича. Серёже постелите в бывшей игровой. И не смотри на меня как на врага народа. Я прекрасно понимаю, что спать он там не будет, но хотя бы сделайте вид если не передо мной, то хоть перед младшими. В подробности вашей личной жизни им вникать пока необязательно.
— Милый, скажи мне, какой реакции ты от меня хочешь? Ты хочешь, чтобы я на тебя накричала? Устроила разнос? Закрыла в комнате и лишила карманных денег? Отвела к психологу и попыталась лечить? Не случилось ничего страшного. Ты не сел на иглу и никого не убил. Ты просто влюбился. Сейчас в мальчика, потом, возможно, в девочку, или это будут всегда мальчики. Мне всё равно, кого ты любишь — мальчика, девочку, крокодила. Мне, по большому счету, всё равно, с кем ты спишь, до тех пор, пока ты соблюдаешь простые правила: ты пользуешься презервативами и делаешь это по обоюдному согласию. Я не ставлю невыполнимых условий. Ты ещё помнишь, что в этом доме работают простые правила? Если не помнишь, они всё ещё висят на холодильнике. Ты можешь прийти ко мне со всем, и мы просто подумаем, как дальше жить. Мы с твоим отцом в молодости тоже не были ангелами, и эксперименты в нашей жизни были разными, но, как видишь, это не помешало нам стать уважаемыми людьми. Не помешало завести детей или сделать карьеру. За любовь нельзя осуждать, нельзя презирать. Глупый ребёнок, чего ты так испугался?
Подростки жмутся друг к другу на диване в большой кухне-гостиной. Мальчишки ещё совсем тонкие и звонкие. Русая и блондинистая головы. Нахохлённые, готовые чуть что полезть защищать друг друга. Такие смешные. Такие молодые. Такие наивные. Такие влюблённые.
Никогда больше не будешь любить так, как в семнадцать. Так безапелляционно. Так глубоко и бесстрашно. Взрослая любовь другая: она осторожна, она не даёт себя сжечь, она не так полыхает. Взрослая любовь это не костёр, а свеча, и чем старше становишься, тем аккуратнее любишь. Глубоко, но аккуратно, не горя, а тлея. Чувства меняются с возрастом, становятся спокойнее и уравновешеннее. Мудрее. Спокойнее.
Но не в семнадцать. Семнадцать — это время, когда нужно гореть, гореть и плавиться, пробовать жизнь на прочность, делать ошибки, терпеть боль и вставать. Каждый раз собирать себя из осколков, обрастать опытом-бронёй и снова бросаться в водоворот жизни, раз за разом падая и поднимаясь. Жить здесь и сейчас. Мечтать. Серьёзными, расчётливыми и взрослыми они ещё успеют стать. Сейчас же их время гореть. И моя задача — позволить им это делать. Дать чуть-чуть уверенности, чуть-чуть понимания и принятия, дать тот самый старт. Отбить подачу взрослого мира, который готов растерзать за простую любовь, чувство, неведомое многим взрослым, часто подменяемое похотью и расчётом. Просто любовь, пусть и принимаемую обществом с таким скрипом. Пусть любят, как хотят и кого хотят. Я не смогу оградить сына от целого мира, но сейчас... сейчас я встану перед ним и закрою спиной — этот удар пока ещё мой. Это разборки взрослых. Им там не место. С одноклассниками пусть разбираются сами, но взрослых я к ним не подпущу, пока ещё могу. Я пока ещё сильна.
Руки трут кольцо. Такой привычный жест. Больше десяти лет.
Я так и не смогла забыть и отпустить. Ни в круговерти дел, ни в детях, ни в любовниках.
Я начинаю и заканчиваю свой день с тобой. С одной мысли. Мысли о тебе.
Твой образ хранят фотографии. Твой образ хранит память. Он стирается. Я помню тебя молодым. Я помню твои смеющиеся глаза. Я помню тебя. Твои руки. Твои губы. Тебя. Мне никто так и не смог заменить тебя.
Я встану между миром и твоим сыном, нашим сыном, частью тебя и меня, нашей кровью. Мне хватит сил, чтобы защитить наших детей до того момента, когда они обретут панцирь и зубы. Я должна. Я смогу. Мне хватит сил. Я не имею права упасть.
Вот только кофе остыл, и кольцо почти падает с пальцев. Соскальзывает. Руки высохли настолько, что оно держится только потому, что перед ним надето второе. Одно кольцо держит другое. Моё кольцо держит твоё. Не даёт упасть. Не даёт мне упасть. Шестая стадия горя — принятие. Принятие длиной в годы.
Моя земная жизнь давно уже ушла за свою половину. Я не буду жить вечно. Я уже горю слишком быстро, и тело сдаёт. Мне надо не так много. Ещё всего лет десять, может, пятнадцать, чтобы младшие успели встать на ноги, чтобы старшие обрели независимость. А потом я могу с чистой совестью уйти к тебе. Просто дать себе догореть.
Но сейчас мне надо просто подарить этим детям любовь и принятие. Любовь способна сподвигнуть нас на столь многое, зализать почти любые раны, кроме тех, что нанесла сама. Любовь — наша сила и наша слабость. Наше проклятие.
Две пары глаз смотрят на меня и всё ещё боятся. Боятся и не верят. Считают, что сорвусь, начну кричать, требовать, винить. И если Миша ещё верит в то, что мама любит всегда, то его бедный Серёжа понять этого не может.
Вдох-выдох, собраться с мыслями. Ах, да, и кофе... Кофе надо допить, чтобы не упасть, и потом сигарету, в кабинете, пока никто не видит. Выпадет ли мне сегодня хотя бы четыре часа сна? Было бы хорошо. Встречу с Игорем завтра надо бы отменить. Он будет возмущён, но у меня совсем нет сил. Даже на секс. Я докатилась до того, что у меня нет сил даже на секс. Приехали, здравствуй, климакс и старость. В голове привычный шум от мыслей и запланированных дел. Они никогда не молчат, а я так хочу тишины.
Давай, сын мой, теперь твоя очередь говорить. Соберись и вспомни, что ты мужчина. Я подтолкнула тебя и дала возможность зацепиться, возможность проявить себя и встать на дыбы. Ну же, милый, давай, возмущайся. Ты уже красный, как рак, а у меня уже готовы следующие реплики, чтобы поддержать твою уверенность.
— Мама, Серёже не нужна отдельная комната. Он будет спать у меня. Со мной.
Ну молодец. Ты смог. Умница. Покажи маме зубки.
— Не забудьте закрыть дверь изнутри. Презервативы и смазка в ванной на втором этаже, пантенол и офломелид — в аптечке. Используйте в подходящих местах, где — с утра осознаете сами, но советую утянуть их заранее. И постарайтесь без синяков на видимых местах. Если что, там должна быть гепариновая мазь, но ей обычно нужно не менее суток, чтобы скрыть следы. Учебник анатомии в библиотеке, рядом с ним ещё пара полезных книг. Не разбудите младших.
Ой, какой возмущённый вопль. Прямо вот так стыдно слышать советы от мамы? Щёки пылают, как пара маков. Бедный Серёжа — он сейчас в обморок упадёт.
— Что «мама»? Мама, по-твоему, не знает, чем вы будете заниматься? Вы же не в шахматы играть в одной постели собрались. Считай это персональным набором бойскаута и проверенных лично советов от старшего друга. Мама взрослая женщина, и, поверь, есть вещи, о которых она знает значимо больше тебя. О сексе в том числе, — усталая женщина смеётся, допивая остатки кофе. — То, что вы у меня родом из пробирки, не значит, что мама чего-то в этой жизни не пробовала и о чём-то не знает. В конце концов, практики за моей спиной точно больше, чем за твоей. И воды питьевой с собой возьмите с протеиновыми батончиками. Всё, подготовьте комнату для Александра Борисовича и марш в душ. Хоть вместе, хоть по очереди. Опять же: чтобы не спалили младшие, пользуйтесь замками. Набор чистых шмоток для своего благоверного найдешь в своём же шкафу. Остальное бросьте стираться в корзину для белья. И чтобы я вас до утра не видела. Пошли вон. Мне надо хоть чуть-чуть отдохнуть — мой вечер обещает быть длинным. Нет, Серёжа, я уже вижу немой вопрос в твоих голубых глазах. Я не собираюсь совращать твоего отца, но поговорить мне с ним придётся. И разговор этот будет не из лёгких и не из коротких. Утром постарайтесь меня не будить хотя бы до десяти, хорошо? Да и Серёжиному отцу нужно будет поспать с дороги. Я поставлю кашу на всех в мультиварке на таймер, но сделайте остальное сами, ладно? У младших уже каникулы, вы завтра школу пропустите — делать там уже нечего. Сестре расскажешь сам. Вы за старших. Всё, обнимите меня и кыш заниматься делами.
Миша срывается обниматься с дивана бегом. Порывистый, непонятно в кого. Мы с его отцом вроде спокойные, а он как маленький огонёк. Мой старший. Моё солнышко. Серёжа такой неуверенный: Миша тянет его за собой к маме, а он не знает, не верит, видимо, что можно, что бывает просто вот так. Забыл, что такое женские руки. Бедный мальчик. Отец воспитывает его один. Такой недотроганный. Детям так нужны прикосновения: они тактильны. Подростки тактильны вдвойне. Им ещё и страшно принять эту тактильность, страшно принять то, что взрослый рядом может быть и другом тоже. Без прикосновений они теряются, им больно. Прикосновения и принятие. Любовь. Защита. Всё, что нужно детям. Остальное вторично.
Вырастить маленького человека так просто и так сложно одновременно. Не задавить, не убить в нём личность, а помочь ей сформироваться. Научить любить мир, а не бояться его. Научить осторожности и доверию, любви и пониманию. Научить держать баланс и удар. Научить, при этом не давя и не поучая. Научить и отпустить, надеясь, что маленький человек не сломается, что обретёт себя и свою половинку. Так сложно отпустить, дать личности свободу.
Уф. Можно выдохнуть. У меня есть пару часов тишины. Пару часов для себя.
Почти девять. Самолёт сядет через полтора часа. Александра Борисовича с багажом в одиннадцать заберёт Витя. Часа полтора из аэропорта. Половина первого. Ночь будет долгой.
Ещё ведёрко кофе. Кабинет. И сигарета. Длинная ментоловая сигарета. «More» с привкусом молодости, одна любовь длиной больше, чем в тридцать лет. Не часто я себе её позволяю, но сейчас мне надо. Мне надо успокоиться и дозу никотина. Дозу American Blend с ментолом, и пусть все подавятся своим ЗОЖ. Но сначала каша и какой-нибудь ужин — у нас же гости, и надо держать лицо. Завтра надо по магазинам. И обед. Чёрт. Список продуктов. Всё завтра. Можно мне тридцать шесть часов в сутках? Чтобы было время всё успеть и поспать.
Ладно, дети с едой разберутся. На крайний случай — что-нибудь закажут. Не случится с ними гастрита от пиццы на обед и ужин пару дней. Да и готовить они уже умеют.
Кабинет. Кофе. Сигарета. Старая акустика. Сто лет не касалась гитары. Руки почти забыли.
Незамысловатая мелодия. Родом из прошлого.
Штормил в девятибалльном танце —
Мягкий перебор струн. Бронза отзывчиво звенит под пальцами. Подушечки режет с непривычки. Но сейчас почему-то надо. Почему-то надо именно её.
Марина. Всё-то ты понимаешь. Услышала и почувствовала — понять не поняла, но почувствовала. Так трогательно старается быть взрослой. Они с Мишей так близки, я же давно потеряла брата. Мы с ним чужие люди. Он так и не смог принять моего выбора. Не смог принять тебя. И я сделала выбор. Я выбрала тебя.
Но сил совсем нет, а руки сами терзают гитару, оставляя на подушечках пальцев красные следы.
Am | D | G | C | Am | B7 | Em | Em
Em | Am7 |D7 |G |Em |Am7 |D7 |G
Em | Am | D7 | G | C | Am | B7 | Em | E7
Всё будет иначе, и нам бы узнать друг друга.
А я не жена и даже не подруга.
Ко мне, так безумно тебя любившей в прошлом,
Увидишь, что жребий давно и не нами брошен.
Маринка обнимает и ни о чём больше не спрашивает. Ей проще спросить Мишу. Пусть рассказывает сам. Или не рассказывает. Это, в конце концов, его жизнь и его тайны. Я тут лишь щит и статист. Я всего лишь мама.
— Милая, мама просто устала. Маме грустно. Был тяжёлый день. И он ещё не кончился.
А руки опять на кольце. Привычка, которая выдаёт. Надо от неё избавляться. Надо снять кольцо. Оба кольца. Но без них руки как не свои.
Чёрт, надо выделить пару часов на психолога. Мне жизненно необходимо с ней поговорить, потому что я тону, а она способна меня вытащить. Она вытаскивает меня из жопы больше двадцати лет. Надо занести в календарь.
— Алиса... создать заметку... Написать Алине, назначить встречу. Напоминание завтра.
— Мишка тут виновен только косвенно. Это взрослые игры, милая. Чёртовы взрослые игры. Спроси его сама, хорошо? Дадите мне завтра поспать часов до десяти утра? И нашему гостю тоже. Постарайтесь не шуметь. Я оставила вам кашу в мультиварке. Потом съездим по магазинам — нам пора покупать всякое к новогоднему столу.
Я люблю своих детей. Мои дети — моя жизнь, то, что держит меня на плаву, не даёт мне тонуть.
— Ты уже знаешь, да? Про него и Серёжу?
— Предпочла бы узнать от него, а не от орущей тётки на родительском собрании. Милая, на будущее: приди ко мне сразу, если что-нибудь случится с тобой. Мальчики, девочки, хомячки... Там, если решишь поменять пол, если случится задержка — просто поговорить. Просто приди, хорошо? Скажи сама. Я не откушу тебе голову и не буду ругать или осуждать, я просто послушаю и\или помогу принять решение, если будет нужно, просто поддержу в любом твоём начинании. Мы не выбираем, кого любить. Мы совершаем ошибки. Нам бывает нужна помощь. Что бы ни случилось, я предпочту узнать об этом от вас, а не от чужих людей. Хорошо, ребёнок?
— Мам, я его уговаривала поговорить с тобой, а потом они спалились, как два идиота. И понеслось.
— Ладно, случилось и случилось. Теперь надо просто выйти из этой ситуации с минимумом потерь. Вам учиться ещё полтора года. Всем вам. Младших, надеюсь, это не коснётся. Если что — уедете доучиваться в Иннополис. Я договорюсь.
— Ну... В наличии стадо орущих родителей пополам с учителями, которые готовы их распять. И тебя за компанию. Ночью тут будет Серёжин отец, и мне надо донести до него информацию правильно. До Нового года три дня, а там каникулы. За них придётся решать или не решать. Посмотрим. От ночного разговора многое будет зависеть.
Устало тру глаза. Косметика смазывается и сыпется. Длинный тяжёлый день никак не подходит к концу.
— Иди спать, милая. Мне надо нарисовать улыбку на лице и превратиться в человека за... — взгляд на часы, — оставшиеся три часа. Пни брата, чтобы вели себя потише. И не суйтесь в кабинет. Вообще лучше не суйтесь на первый этаж. Младших завтра покормишь, ладно?
Таймер. Сто восемьдесят минут.
Пятнадцать минут на почти армейский душ.
Сто двадцать минут сна с маской на лице, чтобы хоть чуть-чуть спрятать синяки под глазами.
Двадцать минут на то, чтобы привести себя в порядок. Зелёное шёлковое домашнее ципао без украшений, тканевые балетки в роли тапочек. Крем, лёгкая укладка, блеск для губ. Не девочка, но вполне прилично.
Где-то в промежутке звонок от Вити, сообщающий о том, что в дороге осталось около получаса.
Мясо и овощи в духовку. Гостя надо кормить, гость с дороги.
Пачка сигарет. Зажигалка. Кофе.
Писк открываемых ворот. Служебная машина. Неизменно вежливый Витя, которого пришлось выдернуть в неурочное время, провожает гостя до дома.
Гость. Между сорока и пятьюдесятью. Думала, моложе. Подтянутый уставший мужик в приличном костюме и с сединой в волосах. Уже проще — не работяга. Хотя, учитывая стоимость гимназии, не так много народу в городе могут её потянуть. Человек одного круга. С верхушки социальной лестницы.
— Анастасия Евгеньевна? Добрый вечер.
— Доброй ночи скорее, Александр Борисович. Проходите. Кофе, ужин или сначала душ?
— Можно просто Анастасия. Так всё же кофе, ужин или душ? Ребята уже приготовили вам комнату. Утром увидитесь с Серёжей — они уже спят, — маленькая ложь: вряд ли спят.
— Считайте меня доброй феей — нет ничего невозможного сегодня. Ваша комната прямо ко коридору, третья дверь. Вход в санузел прямо в ней. Я позволила себе оставить вам кое-что из чистых вещей. Кухню найдёте по запаху кофе.
Дженифер Уорф — английская медицинская сестра, акушерка, работавшая в Ист-Энде после Второй мировой войны, автор нескольких книг о жизни простых людей (чаще всего матерей и стариков) в Ист-Энде, одном из беднейших в тот период районов Лондона, в частности «Зовите акушерку».