Чуть позже полуночи
Ночь. Кабинет. Ты. Капельки воды и маленькая чашка кофе, которая вот-вот сведет меня с ума. Или меня сведешь с ума ты?
Когда я открываю глаза, кабинет оказывается погружён в полумрак, нарушаемый только приглушённым светом настольной лампы. Где-то на самой границе сознания слышаться не затихающие даже ночью звуки больницы.
Я потягиваюсь, вспоминая события вечера. Мы договорились, что я заеду после работы, но тебя вызвали на экстренную операцию, затянувшуюся, похоже, глубоко за полночь. Ты успел только бросить: «побудь в кабинете, я скоро», едва ощутимо коснуться губ и убежал. Я честно пыталась ждать, но уснула за какой-то страшно заумной книгой, найденной на одной из полок.
Шум воды однозначно сообщил, что ты уже освободился, но решил не будить, а лишь заботливо укрыл пледом. Я ёжусь от холода кондиционированного воздуха. Ты всегда выставляешь температуру чуть ниже комфортной, чтобы не засыпать во время ночных дежурств…
Я накидываю плед, всё ещё хранящий отголоски твоего запаха, и подхожу к окну. Город, как всегда, не спит, переливаясь разноцветными огоньками, куда-то несётся в ритме мелькающих бесконечно машин и людей, круглосуточных забегаловок и ресторанчиков.
— Проснулась? — раздаётся из-за спины.
Я резко поворачиваюсь и встречаю, как всегда, непроницаемый спокойный взгляд зелёных в крапинку глаз.
Капельки воды медленно стекают по обнажённому торсу, заставляя мысли двигаться совсем не в ту сторону, а глаза сами собой опускаются к резинке штанов хирургической робы, под которой, похоже, ничего нет.
Я сглатываю, смутившись от пробежавших перед глазами картин, так, словно ты можешь читать мысли. Как будто знаешь, о чём я сейчас думаю.
— Хочешь кофе? Или сразу поедем домой?
«Хочу тебя», — мелькает в голове.
— Да, конечно, — автоматически произносят губы, просто ради того, чтобы увидеть, как ты склоняешься над кофемашиной, поворачиваясь ко мне покрытой капельками воды спиной.
Пульс, стремительно разгоняясь, стучит в ушах. Я сглатываю ставшую вязкой слюну, скользя глазами вдоль твоего позвоночника, задерживаясь на ямочках на пояснице, открывшейся из-за того, что брюки сползли.
Я с трудом заставляю себя оторвать взгляд и отойти к столу, чтобы хоть чем-то себя занять. Хотя бы сделать вид, что занята, и вздрагиваю всем телом.
Ты почти касаешься, когда ставишь передо мной чашку. Я, кажется, чувствую затылком, как ты улыбаешься. Это сводит меня с ума. Но ты, похоже, догадываешься…
Я медленно выдыхаю и поворачиваюсь к тебе лицом, неотрывно слежу взглядом за тем, как ты неторопливо опускаешься в рабочее кресло, откидываешься назад и скользишь глазами по мне снизу вверх от коленок, задерживаясь на груди, и, наконец, поднимаешься к губам.
Мне хочется завопить: «Одень меня или раздень окончательно» настолько говорящий этот взгляд. Ты медленно отпиваешь горячий кофе, продолжая смотреть на меня из-за чашки. На верхней губе остаётся тёмная капля, которую ты медленно слизываешь. Язык поблёскивает в тусклом свете.
Я уже готова сорваться и впиться в эти манящие блестящие губы, но что-то пока держит. Не хватает последнего штриха. Словно читая мои грязные желания, ты откидываешься назад, показывая шею так, что я вижу, как шевелится кадык, затем широко разводишь ноги, придвигаясь чуть вперёд. Я оказываюсь почти зажата между коленями.
Ровно в этот момент, я не выдерживаю.
Тонкая корочка самоконтроля трещит по швам. Я склоняюсь над тобой и утыкаюсь ровно в яремную впадину, с трудом сдерживая себя, чтобы не впиться зубами в такую манящую беззащитную шею.
Я чувствую губами, как ты сглатываешь и резко выдыхаешь. Холодные пальцы скользят по внутренней поверхности бедра вверх, забираясь под юбку. И я уж готова простонать в голос то самое хриплое пошлое «да», которое ты так любишь слышать, в тот момент, когда рука касается насквозь мокрого белья.
Ловкие пальцы хирурга безошибочно находят клитор, начиная выписывать на нём узоры, заставляющие меня кусать губы, чтобы не закричать в полный голос.
Ведь стены твоего кабинета такие тонкие.
Я утыкаюсь лбом тебе в плечо, задыхаюсь, хриплю, полностью отдаваясь этим гипнотизирующим движениям, которым вторит шум крови в ушах. Когда ты двигаешь пальцами чуть резче, моё сердце, кажется, пропускает удар, чтобы потом забиться ещё быстрее.
— Дыши, просто дыши, — шепчешь ты на ухо. — Мы же не хотим гипервентиляции лёгких. — Голос спокойный. Профессиональный. Словно сейчас не твоя рука во мне по костяшки. Ты таким тоном отчитываешь провинившихся медсестёр.
Я готова орать, но вместо этого кусаю губы, пытаясь удержаться на каблуках, когда колени подкашиваются.
Каждое твоё движение точно, безупречно, как разрез скальпеля на коже. Ни одного лишнего миллиметра. Только аккуратно выверенная глубина. Единственно правильная анатомически точка, в которой переплетаются нервы. Скупые чёткие касания.
Ровно такие, чтобы свести меня с ума, довести до безмолвного крика быстро, до того, что я, дрожа от нахлынувшего оргазма, оседаю к твоим ногам, утыкаясь лбом в живот, пытаясь поймать дыхание.
И в этот момент я слышу, как тихо звякает чашка о блюдце… Ты, твою мать, остаёшься спокоен, хотя я чувствую, как мне в шею почти упирается стоящий член, едва сдерживаемый тонкой тканью.
Ты хочешь меня, но продолжаешь спокойно пить свой кофе!
— Дыши глубже. Успокой сердцебиение. Ты слишком перевозбуждена, — твой безмятежный голос заставляет меня поднять голову. Ты прячешь улыбку за чашкой, и только расширенные зрачки выдают, что ты тоже возбуждён. Позой. Ситуацией. Мной.
— Доктор, — начинаю я. — Кажется, мне нужна особая, более глубокая терапия. — Я кладу руку на дёргающийся член, поднимаюсь по нему до пояса штанов. Кончики пальцев ложатся на живот. Я медленно веду вдоль резинки, неотрывно смотря тебе в глаза.
Чашка кофе чуть подрагивает, когда ты отпиваешь ещё глоток. Я вижу, как проступают вены на тыльной стороне ладони, спокойно держащей тонкую, изящную ручку.
Я немного оттягиваю резинку, лишь настолько, чтобы пальцы проскользнули к лобку, и старательно вырисовываю на нём узоры, следя за твоей реакцией.
Даже дыхание не срывается. Только дрожь на кончиках пальцев выдаёт напряжение. В этот момент мне просто чертовски хочется заставить тебя застонать, а лучше закричать. Увидеть, как тебя скручивает и выгибает от наслаждения.
Медленно я касаюсь губами основания члена сквозь ткань, оставляя на брюках следы: влажный от слюны и красный от помады. Ты лишь чуть более отрывисто выдыхаешь, чёртова чашка опять звонко бьётся о блюдце.
Я чувствую, как внутри поднимается ярость.
Твоё показное спокойствие подстёгивает меня, провоцирует, заставляет действовать быстрее.
— Доктор, мне кажется, вы слишком напряжены. — Рука ложится тебе на промежность и, надавливая, поднимается сверху вниз, останавливаясь под подобравшейся от возбуждения мошонкой. — Я должна помочь вам расслабиться после такой долгой смены…
Ты только чуть приподнимаешь бровь, зрачки едва заметно расширяются. На губах играет всё та же спокойная усмешка, которую мне безумно хочется стереть.
Я сделаю всё, чтобы увидеть, как ты кусаешь губы и выгибаешься, стараясь сдержать стон. Или моё имя, готовое вырваться из горла.
Я хочу, чтобы твоё спокойствие треснуло, обнажив самые грязные желания.
— Доктор, вы, кажется, испачкались, мне стоит помочь вам переодеться, пока коллеги не увидели... — Я тяну свободные штаны робы вниз. — …что безупречный доктор Зейн не всегда идеален.
Ты чуть приподнимаешься, позволяя мне действовать, но смотришь всё так же отстранённо-заинтересованно, не более. Если бы не едва заметная дрожь в кончиках пальцев, заставляющая чашку тонкого костяного фарфора чуть слышно звенеть…
Смотря тебе прямо в глаза, я медленно провожу языком от основания к головке. Ярко-алая помада контрастирует со светлой кожей. Твоё дыхание едва слышно срывается. Буквально на один вздох и снова возвращается к размеренному ритму.
Ты словно безмолвно бросаешь мне вызов. Это всё твоё: «Слабо стараешься. Ты можешь лучше. Ты умеешь идеально».
Кончики пальцев безошибочно находят нужную точку под мошонкой, точно ложась по обе стороны от выступающей уретры. Тебе нравится, когда я делаю так: надавливая, вожу вверх-вниз, одновременно лаская головку языком, дразня уздечку, обнимая губами лишь самый чувствительный кончик, посасывая его как карамельку.
Твои глаза зачарованно следят за мной из-за нагло белеющей ажурной чашки. Ты как загипнотизированный смотришь, как красная помада размазывается по стволу, когда я, наконец, опускаюсь до основания, так что из глаз текут слёзы, а горло непроизвольно дёргается, пытаясь тебя вытолкнуть.
— Дыши носом, как я учил тебя. Это поможет справиться со рвотным рефлексом. — Ровно ничего в голосе не выдаёт возбуждение, и если бы я не чувствовала, как пульсирует и подрагивает член при движении или как напрягаются и сокращаются мышцы пресса и бёдер, то решила бы, что ты ничего сейчас не чувствуешь. — Тебе нужно больше практики. — Ты так выделяешь голосом это «больше», что у меня мурашки бегут по позвоночнику. — Тренируйся чаще. Глубже.
Как же сейчас мне хочется тебя укусить! Но вместо этого я вновь поднимаюсь и сосредотачиваюсь на головке, плотно обхватывая губами, втягивая щёки, одновременно скользя рукой по стволу, языком щекоча уздечку.
Чашка со звоном падает на пол. Я чувствую давление на затылок.
— Я сказал глубже. — Ты, наконец, срываешься. Зелёные глаза вспыхивают тёмным огнём, маска спокойствия трещит по швам и медленно осыпается с лица.
Прохладная ладонь забирается в волосы, чуть тянет, надавливает, вынуждая меня взять до упора. Одновременно ты подаёшься бёдрами вверх, так чтобы войти максимально.
Не обращая внимания на текущие слёзы, я продолжаю смотреть тебе в глаза. В этом есть что-то сводящее меня с ума. Видеть, как слетают последние следы идеальной уравновешенности, когда ты рвано толкаешься мне в горло, преодолевая сопротивление сжимающихся в судороге мышц.
Видеть, как сквозь треснувшую маску проступает тёмная, животная страсть, клеймящая и словно говорящая: моя и только моя.
Я вижу, как искажаются черты твоего лица, кривятся закушенные губы, пытающиеся удержать рвущийся наружу стон, когда горло сжимается вокруг головки, ровно в тот момент, когда ты кончаешь.
Ты подаёшься вперёд, вминая меня в лобок, полностью перекрывая возможность дышать, пока пульсация не утихает, а потом, словно очнувшись от наваждения, отпускаешь. Ласково гладишь по щеке, пока я, уткнувшись лбом в твой живот, пытаюсь успокоить бьющееся как птица в клетке сердце.
— Спасибо. Ты хорошая девочка. Идеальная. Моя. — Твой тихий спокойный голос пробирается куда-то вглубь моего «Я», заставляя дрожать и желать этой похвалы снова и снова.
Ты поднимаешь меня с коленей, сажаешь на себя, медленно целуешь, облизывая нижнюю губу так, словно это самое вкусное блюдо на свете, прижимаешь и тихо шепчешь на ухо: