Mea maxima culpa. 1. Гроза
Я проснулась словно от толчка, привычно бросила взгляд на браслет на запястье. Всё спокойно, никаких уведомлений. Это действие давно уже стало неотъемлемой частью меня.
В распахнутое окно залетел порыв холодного осеннего ветра, заставивший поёжится, занавеси колыхнулись, серебрясь в свете полной луны. Я уставилась на небо, наблюдая за быстро бегущими тяжёлыми чёрными облаками, подсвеченными почти белым лунным светом по краям. Где-то далеко гремел гром, ветер завывал, предвещая скорую грозу, рама противно дребезжала.
Чёрт меня дёрнул восстановить старый дом как есть, не забыв об этих деревянных окнах. Я привычным движениям провела по шрамам на рёбрах — последнем подарке-напоминании о том взрыве несколько лет назад. Осколки глубоко врезались в кожу, посекли, лишив меня возможности когда-нибудь надеть открытое платье. Мелочь на самом деле, если учесть, что Калебу этот взрыв стоил жизни.
Как назло, именно сегодня в ночь разыгралась гроза. Наверное, небо, которое ты так любил, тоже плакало по тебе, как иначе объяснить то, что каждый год случалось одно и то же? Я не помню ни одной годовщины без грозы.
Я грустно улыбаюсь, чувствуя, как по спине пробегает почти привычный, но от этого не менее мерзкий холодок. Я обнимаю себя, пытаясь выгнать из тела озноб, взгляд скользит по стылой, пустой, одинокой кровати, в изголовье всё ещё висит наше совместное фото.
Ты больше не можешь притянуть меня к себе, погладить по голове или ласково убаюкать.
Внутри всё сжимается, словно тысячи осколков привычно впиваются в душу с каждым приближающимся раскатом грома. Воспоминания давно уже не укутывают меня нежностью и любовью.
Только режущей, рвущей на части болью. Они и есть сама боль и поглощающее всё чувство вины.
Я без страха и сомнений бросаюсь в любую безнадёжную битву, но всё так же боюсь грозы до трясущихся поджилок. Особенно здесь, в этом дышащем воспоминаниями доме. Особенно в годовщину взрыва.
Очередной уже близкий раскат грома заставляет меня выскочить из комнаты в тёмный коридор в чём есть. Я прислоняюсь затылком к навсегда закрытой двери твоей старой комнаты в поисках эфемерной поддержки. Я знаю, чтобы ты сделал, если бы я в панике ринулась в твою постель…, но тебя уже нет. Придётся справляться самой.
Вспышка молнии окрашивает коридор призрачным белым светом, вычертившая каждую резкую линию серебром, заставляя меня обхватить себя руками и сжаться в ужасе. Следует раскат грома, и стёкла противно дребезжат, от порыва ветра окно в конце коридора открывается, оглушительно звякая, стекло разлетается от удара о стену в мелкое крошево, один из острых осколков отлетает, раня моё предплечье.
Паника срывает с места. Я, не разбирая дороги бегу к лестнице, не обращая внимания на осколки на полу, почти кубарем скатываюсь по первому пролёту, нога предательски подворачивается на скользкой деревянной площадке, отправляя меня вниз почти кубарем. Я уже готовлюсь к боли, но вместо этого попадаю в тёплое кольцо сильных рук.
На мгновение всё чувства отключаются, кидая в сладкую иллюзию. Кажется, что Калеб ловит меня. Но стоит сделать судорожный вздох, как становится понятно, что это не он.
Вместо дерева и яблок, кедр и пряный лемонграсс. Гидеон.
Я уверена, что он меня ненавидит, но всё равно каждый раз в годовщину приезжает на кладбище, потом ведёт меня в ресторан, где мы выпиваем по бокалу не чокаясь, отвозит сюда и всегда остаётся на ночь. Мы проводим это время в полном молчании.
Гидеон ловит меня ровно в тот момент, когда я должна упасть. Челюсть больно щёлкает, когда я ударяюсь о его твёрдую грудь. Тёмные, почти чёрные глаза мерят меня холодным взглядом.
Он стоит словно окутанный тьмой и светом от всполохов разыгравшейся грозы. Бледная кожа, рельеф выделяющихся мышц обнажённого торса (я автоматически отмечаю, что он похудел, лишком уж чётко прорисовываются контуры), растрёпанные волосы, пугающе сильные руки, сейчас удерживающие меня за запястья. Чуть влажные пряди подчёркивают остроту скул, предавая ему по-настоящему опасный вид. Даже низко сидящие на бёдрах простые пижамные штаны с нелепыми мишками не делают его менее пугающим, скорее наоборот, заставляют лишний раз бросить взгляд на проступающие косые мышцы.
Звук моего дыхания тонет в стремительном шуме крови в ушах, каждый удар вязнет в раскатах грома. Секунды тянутся мучительно, тишина провисает почти ощутимо, заставляя меня дрожать. Я с трудом сглатываю ставшую вязкой слюну, чувствуя вкус крови во рту.
— Я… Гидеон… — Я с непонятно откуда проснувшимся страхом поднимаю взгляд на него.
Каждая секунда его молчания словно загоняет под кожу ледяные иглы, заставляющие дрожать. Я не понимаю, почему так боюсь его.
Он ненавидит меня, винит в смерти друга, но каждый раз приезжает дважды: на годовщину похорон и в день взрыва, потому что знает, что я боюсь грозы.
И точно знает, что я так и не простила себя.
— Ты долго продержалась в этот раз, — усмехается он.
Пальцы размазывают дорожку крови на предплечье. Кончики пачкает алым. Он подносит их к моим губам, надавливает, заставляя приоткрыть рот. По рецепторам бьёт соль и железо.
Ещё один холодный, злой взгляд, и его рот впивается в мой. Биение пульса застывает между ужасом и восторгом. Жгучее, болезненное желание скручивает, подгоняемое его языком, вкусом крови на губах, болью в сжатых запястьях и теплом его тела.
Я чувствую, как лопатки врезаются в стену. От удара дрожит стекло старого комода. Он тянет меня за собой в гостевую спальню, приобнимая почти ласково, если бы не кончики пальцев, врезающиеся чуть выше подвздошных костей. Дверь за нами с грохотом закрывается, вторя очередному раскату грома.
Я чувствую под спиной пустоту.
Он отстраняется на мгновение, делая шаг назад, заглядывает в глаза и произносит тихо:
Я вижу, как ходуном ходит его грудь, как едва заметно дрожат губы в слабом свете молний.
Есть что-то гипнотизирующие в его чуть хриплом голосе. Пугающее. Это не предупреждение и не извинение.
Это то, что заставляет меня дрожать в страхе и предвкушении.
Его рука, словно получив разрешение, тянет вниз бретельки ночной сорочки. Пальцы скользят по шрамам.
— Я не буду нежным. Не с тобой.
Не поэтому ли я опять позволила ему войти в мой дом? В наш старый дом…
— Я не хочу нежности. — Это первая неприкрытая ничем правда между нами.
Он ненавидит меня. Я сама ненавижу себя. Я хочу, чтобы он разбил меня, уничтожил это вязкое чувство вины внутри. Я выжила. Калеб нет.
Его взгляд вспыхивает, отражая всполохи молний, буквально пожирает меня, и в следующий момент его губы опять впиваются в мои. Он целует властно, не заботясь ни о чём, втягивает нижнюю, кусает, заставляя меня теряться во вспышках боли и вкусе крови.
Тяжёлый запах металла повисает в воздухе между нами. Его дыхание учащается, он стонет прямо мне в рот. Под его пальцами сорочка окончательно падает к ногам. Я тяну ослабший шнурок на его пижамных штанах, позволяя им соскользнуть на пол.
Гидеон, не отрывая губ, подхватывает меня на руки легко, словно гравитации не существует и в несколько шагов достигает кровати.
Мир как будто переворачивается в тот момент, когда старое дерево жалобно скрипит под весом наших тел.
Его выступающие тазовые кости врезаются, когда он оказывается у меня между ног, охает, но так и не разрывает кровавый поцелуй.
Мы оба возбуждены неправильно, болезненно. Вина давит привычной мыслью: «он же его лучший друг, я не должна», но всё тонет в охватывающем тело жаре.
Гидеон натянут как струна. Вспышки молнии выхватывают кончики волос, член трётся о лобок, я пытаюсь прижаться к нему сильнее, но он разрывает поцелуй и встаёт на колени. Его ладони ложатся на бёдра, больно сжимают, заставляя мурашки прокатится по спине. Я не успеваю опомниться, как оказываюсь на животе. В следующее мгновение его рука уже ложится на моё горло, заставляя встать на колени и подняться так, чтобы бёдра прижались к нему.
— Сними, — рык у уха заставляет вздрогнуть, его рука натягивает цепочку на шее, так что та врезается до красного следа. — Не хочу, чтобы он оставался между нами. Мне надоело, что он всегда здесь. Ты пришла ко мне!
Он сказал так после похорон, глядя прямо в мои заплаканные глаза. Эти слова отдаются где-то внутри стыдом и болью. Потому что я пришла. Ровно в первую годовщину.
Позволила себе забыться. Потому что прихожу каждую годовщину. Один раз в год просто найти крохи покоя в его руках, хоть и упиваюсь потом всепоглощающей виной. Это так неправильно.
Я судорожно вцепляюсь в цепочку, срывая её через голову. Она с грустным «звяк» падает куда-то на пол. Ему приходится на мгновение отпустить моё горло, чтобы позволить выпутать кулон из волос.
— Давно… ждёшь? — едва успеваю прохрипеть я до того, как ладонь снова стискивает горло, заставляя наклониться так, чтобы мышцы и связки натянулись и проступили под кожей.
Укусами он поднимается от плеча к бьющейся жилке на шее.
— Дольше, чем хотел бы, детка.
Он называет меня деткой. Не мелкой, не крохой, деткой и от этого пробирает до мурашек.
От его шёпота внутри всё сжимается. Я закрываю глаза, отдаваясь пульсации между бёдер, прошивающей от каждого укуса. Вспыхивает молния, заставляя меня вздрогнуть. Под веками я больше не вижу Калеба, не чувствую его.
Я вспоминаю, как Гидеон смотрел на меня, когда ему казалось, что никто не видит. Голодно. Жадно. От его взгляда по спине бежали мурашки.
— Так ты давно… Ох! — его руки больно стискивают грудь, сдавливают мгновенно затвердевшие соски, зажимая между пальцами. — Ты хотел меня, когда он…
Его пальцы смыкаются на горле, не давая мне договорить. Я судорожно пытаюсь вздохнуть… выгибаюсь, чувствуя, как тёмная пелена подступает на краю зрения, мысли рассыпаются, прячась по углам как мыши.
На самом деле я не пытаюсь сопротивляться. Я упиваюсь этим чувством.
— Дольше, — раздаётся над ухом то ли рык, то ли стон. Всплывает тот самый его тёмный, голодный взгляд.
Я мечусь, пытаясь вырваться из стальной хватки. Чем больше я извиваюсь и царапаю руку, тем сильнее жжёт в груди.
Тиски на горле ослабевают лишь тогда, когда я, уже обессилев и обмякнув, почти проваливаюсь во тьму.
Первый живительный глоток воздуха заставляет всё тело покрыться мурашками, стремительно разливаясь по каждой клеточке вместе с предательской дрожью.
Пальцы Гидеона вновь смыкаются на горле. Перед глазами опять пляшут мушки. В то же время вторая его рука оказывается между моих ног, поглаживая клитор.
— Я всегда наблюдал за тобой, — шипит он на ухо. Его пальцы больно сжимают чувствительный комочек нервов, заставляя меня со стоном выругаться, теряя последние капли кислорода. — Хотел, чтобы ты сама пришла ко мне. Чтобы извивалась в моих руках, сладко стонала на ухо. Я хотел, чтобы ты умоляла меня. — Клитор под его безжалостными пальцами превращается в болезненно-сладкую кнопку, отправляющую по телу противоречивые сигналы.
Я мечусь в его руках, разрываясь между удовольствием и паникой. Гидеон резко отпускает, позволяя мне сделать короткий глоток живительного воздуха, и вновь смыкает хватку на горле.
Мир перед глазами опять темнеет, оставляя в фокусе внимания только его шёпот и идеально точные, дразнящие движения пальцев на клиторе. Лёгкие пытаются взорваться от недостатка кислорода, но в то же время меня трясёт в предвкушении оргазма.
Он позволяет вздохнуть, и одновременно резко толкается в меня пальцами, оправляя по телу сладкие волны накатившей эйфории. Я не знаю, что становится решающим: возможность дышать или его рука внутри, продолжающая двигаться несмотря на сжавшиеся пульсирующие мышцы.
С губ срывается хриплый рваный стон, перед глазами вновь темнеет, но следующий вздох полной грудью возвращает меня в реальность, но более яркую и красочную, словно гроза смывает пыль со стекла, делая ощущения острее и насыщеннее.
— Теперь ты только моя, — выдыхает Гидеон над ухом. Голос звучит так, словно он задыхается. Он берёт меня за подбородок и заставляет посмотреть на него. — Сейчас ты моя хорошая девочка. Прекрасная. Идеальная. В боли и в экстазе. Задыхающаяся и бьющаяся за каплю воздуха в моих руках в один момент, и кончающая от этих же рук в другой.
Он проводит влажными пальцами по моим губам, заставляя ощутить собственный вкус, а затем болезненно выворачивает шею, втягивая в медленный томный поцелуй. Ощущения фокусируются на чувственной игре языков, всё, кроме жарко пульсирующей, между нами, болезненной страсти уходит на второй план, теряет значение. Ни вины, ни печали.
Гидеон резко разрывает поцелуй с влажным «чавк». Рука снова берёт меня за шею и вдавливает в постель. Жёсткая ткань немного обжигает кожу.
— Не шевелись. Только попробуй дёрнуться. — Он выворачивает мне руки за спину и стягивает своим ремнём.
Пряжка обжигает холодом, заставляя вздрогнуть. По телу бегут мурашки. Он лишает меня опоры и возможности сопротивляться. Его руки резко дёргают за ягодицы, заставляя меня приподняться и встать на колени, широко раздвинув ноги. Холодный воздух опаляет влажную кожу, я пытаюсь кинуть на него взгляд через плечо, когда ощущение его тела пропадает. Хочется знать, что сейчас произойдёт.
И ровно в этот момент раздаётся шлепок. Я сначала его слышу, и только потом приходит осознание.
Я вздрагиваю от неожиданности и боли. Жар в месте удара быстро растекается по коже. Гидеон дёргает за волосы, заставляя шею неестественно выгнуться, а меня напряжённо приподняться и вновь вдавливает в подушки.
Мои рваные вздохи тонут в шершавой ткани, но передышки не получается.
Кожа ремня скрипит, когда он тянет, опять поднимая меня.
— Как ты хочешь, чтобы я тебя выдрал? — Рука проходится по груди в издевательской ласке, скользит от горла к промежности. Это так контрастирует с болью от врезающегося ремня… Пальцы, испачканные смазкой, перемещаются к анусу, издевательски медленно размазывая влагу по инстинктивно сжавшемуся отверстию. — Ты так призывно сжимаешься… хочешь мой член в заднице? — Гидеон издевательски хмыкает. — Ты мне это позволишь, маленькая шлюшка. Ты всегда такая, когда никто не видит, когда ты не скрываешься за своей строгой формой, за маской хорошей девочки. Тебе нравится, когда я делаю тебе больно, ты готова умолять меня об этом. Ты так стонешь, что даже странники бы покраснели. Ты позволишь мне всё что угодно.
Член Гидеона упирается в преддверие влагалища. Одним резким толчком он буквально насаживает меня на себя, заставляя жалобный всхлип сорваться с губ, вторя его стону.
Всё внутри судорожно сжимается, отправляя по телу волны жгучей боли. Ощущения слишком острые, слишком сильные, он буквально разрывает меня на части, несмотря на возбуждение. Жалобный стон слетает с губ.
Рука, стискивающая горло, гасит новую серию звуков, оставляет их внутри ходящей ходуном грудной клетки.
Гидеон тянет меня за горло вверх, так, что связанные руки скользят по его груди, царапая краями ремня. Его зубы лёгкими, но чувствительными укусами проходятся от подбородка к уху.
— Его ты сжимала также крепко? — хрипит он, заставляя чувство вины вновь подняться внутри. — Тогда не удивительно, что он был так прикован к твоей пизде. Об этом даже шутили.
Он опять резко двигает бёдрами, отведя их назад и вновь вогнав себя грубым толчком, одновременно надавив на плечи так, чтобы я подалась ему навстречу.
— О боги, помогите… Я так долго не выдержу, такая ты тугая. Так хорошо сжимаешь…
Зубы больно впились в точку где-то за ухом, оставляя кровавый след. Он вколачивается в меня как одержимый, с безумной, неконтролируемой яростью. Пальцы то отпускают, то стискивают мою шею, заставляя бороться за каждый рваный вздох. Я не знаю, в какой момент он опять лишит меня кислорода, разум проваливается в одурманенное, полубессознательное состояние, в котором остаются лишь его резкие хрипы, моё море вины и хаотичные глубокие болезненные толчки.
Живительные капли кислорода, то и дело попадающие в лёгкие, отправляют тело почти в эйфорию, раскатывающуюся по каждой клеточке, по каждому уголку яркими искрами, вызывая внутри странный пульсирующий голод, желание извращённой болезненной разрядки.
Её нет ни в яростных толчках его бёдер, врезающихся в меня. Нет в том, как зубы вгрызаются в кожу до синяков и кровоподтёков. Ни в моих ноющих сведённых руках в режущих в нежную кожу запястий острыми гранями ремня. Ни в едином нашем общем вздохе.
И всё же внутри всё сжимается от желания, буквально нужды, заставляя выгибаться и подаваться ему навстречу, извиваться, требуя новых прикосновений, неважно ласки или боли. Это так похоже на любовь.