Глава 12: Слово о полку. Часть 15. Пыль между пальцами.
В лагере ополченцев полно самодельных кроватей, на которых укрываются многие мирные жители, пострадавшие во время рейда полевого командира. Крики боли эхом отдаются в каждом углу.
Тем не менее, им удалось выделить одну отдельную палату.
Мерел встаёт со стула уже в 33-й раз, чтобы обойти единственную кровать в палате и снова проверить пациента.
От пациента больше не веет смертью, но она всё ещё не может заставить себя посмотреть на него во все глаза.
Её взгляд бесцельно блуждает по единственному окну подвала, по деревянному стулу.
Её внимание привлекает пятнышко шоколада на краю ткани.
У этого Пробужденного температура тела неестественно низкая, настолько низкая, что даже долгой Берегградской осенью кусочек шоколада не растает.
Кто-то мог использовать огонь? Вредит ли он Харону? Может её друга крутили на огне, как жареного поросёнка?
Мерел стыдно за ассоциацию, но в своём неистовстве её мысли продолжают метаться.
Дрожь пробегает по её телу, будто её рука сама поднесла спичку к растопке.
Мерел:
— А, ой!
— Харон, ты очнулся!
Она быстро разворачивается, вытирая слезы, и спешит к Харону, чтобы помочь ему сесть.
Мерел:
— К-как себя чувствуешь? Хочешь пить? Тебе больно? Я принесу таблетки.
Харон качает головой.
Ему не нужна вода, и ампулы с лекарством погоды не сделают.
К тому же его тело под повязками почти зажило.
Мерел:
— Ой, точно, Марша порезала твой плащ, когда лечила тебя. Вот, я нашла новый тебе. Тебе нравится?
Мерел отчаянно хочет сделать хоть что-то для него.
Харон:
— Нет надобности, Мерел.
— Ты ничего не должна.
Ткань, прикрывающая «смерть», сдвигается, когда лёгкий ветерок только что потревожил воздух в закрытой комнате, заглушая следующие слова Харона.
Мерел:
— Нет. Я тебе многим обязана. То, что сделала я, было неправильным.
Её «нет» — отрицание и его, и самой себя.
Мерел:
— Я арканист, натренированный ШПЗЧ и Дозорными. Я даже немного воевала в Антарктике. Я могу сражаться, могу. Но не сражалась.
— Мы бы могли спастись вдвоём, если бы я не убежала.
Мерел:
— Мне вообще не стоило просить тебя брать меня с собой.
— Если бы я так отчаянно не стремилась сбежать из «XII», ты бы до сих пор ухаживал за цветами на кладбище в Монпэ, а не...
Харон:
—...
— Зов смерти на востоке становился всё громче. Путь вперёд был ясен.
— Пока зверства Крутова не пресекались. Это было неизбежно.
Он пытается утешить её, но она похожа на треснувшую чашку и больше не в состоянии сдерживать свои эмоции.
Мерел:
— Я-я пойду за Андреасом. Уверена, что он скучал по тебе.
Возможно, побег — единственный способ залечить раны.
Харон не останавливает её.
Улицы Берегграда забаррикадированы одеялами, остатками дров и людьми, которые отказались покидать город.
Женщины тихими, взволнованными голосами говорят о том, что ждёт их этой необычайно тёплой осенью, и о семье, которая сейчас далеко.
Мерел:
— Хмм. Уверена, что конюшня где-то здесь.
Нежный звук старческого голоса привлекает внимание Мерел. Она оборачивается и видит пожилую леди, сидящую в тени у дороги.
Галина:
— Да, дорогуша. Ты была в Тамаровке, да? Сергей сказал, что ты была той самой «рыбкой», что они и его друзья поймали в реке.
Мерел:
— Хех, если бы не они, я бы оказалась в желудке рыбы покрупнее.
— Кстати говоря, они уже ушли?
Галина:
— Значит ты тоже не знаешь...
Галина:
— Я видела тебя с людьми из Фонда. Я думала, у вас есть информация
— вздох Иван послал своих людей, чтобы доставить меня в Берегград. Он сказал, что там, под защитой ополчения и Фонда, мне будет безопаснее. Он пообещал отвезти меня в штаб-квартиру Зено, как только вернётся.
Мерел:
— Иван? Постойте, вы же про Ивана Ивановича? Вы его мать?
Галина:
— Да, дорогуша. Хоть дитя и не говорит всё матери, я уверена, что у него были свои причины.
— Но каждый раз, когда он предлагает отвезти меня в штаб-квартиру, мне становится грустно из-за друзей, которых я завела в деревне, и из-за красных гвоздик в моем маленьком саду, из-за того, что скоро все они исчезнут.
Печальные слова старушки что-то выдали в Мерел.
Галина:
— Девушка, скажи мне, мы вступаем в новую эпоху?
Мерел нервно теребит ремень на поясе. Она наклоняет голову, избегаю слезливые глаза Галины.
Мерел:
— Мне жаль. Я не понимаю, о чём вы.
Галина:
— Нет, нет, я должна извиниться, юная леди, а не ты. Мне не стоило говорить такие вещи.
Пожилая женщина берёт дрожащие руки Мерел в свои.
Галина:
— Я простая старушка. Иногда я не понимаю, что сама говорю.
— Иди же. Подбородок выше и улыбнись, юная леди.
Мерел:
—...
— Как считаете, остался ли ещё смысл в такой жизни?
— Словно я пытаюсь что-то удержать, но как бы я ни старалась — всё, что я делаю, каждая дружба, которую я завожу, просто развеется, как пыль.
Госпожа Галина кивает так, как могут кивать лишь люди с большим жизненным опытом, и жестом приглашает Мерел сесть рядом с ней.
Галина:
— Я была в кофейне на Крещатике в Киеве и смотрела на запуск космической станции «Салют-6».
— Снаружи репетировал духовой оркестр — играли «Праздничную увертюру». Когда произведение перешло в экспозицию, я увидела, как Иван оттолкнул тамбурмажора и побежал прямо ко мне.
— Боже! Он ворвался в ту кофейню так быстро, что чуть не разнёс дверь вдребезги.
— И первое слово, которое слетело с его губ, было: «Мама!»
Мерел:
— И вы ему поверили? Что он ваш сын?
Её улыбка расширяется, и более глубокие линии появляются в уголках её глаз.
Галина:
— Поверила? Да я трижды полицию вызывала.
— В первый раз я сказала, что меня преследуют. Во второй раз, что он мошенник.
Галина:
— А в третий раз я сказала, что он был лунатиком, который заявил себя путешественником во времени, и его следует отправить в санаторий.
— Но каждый раз его быстро выручал Зено или Фонд.
— Он слонялся вокруг моего дома, держа в руках ржавую жестяную коробку, в которой, как он утверждал, хранились «старые вещи», которые я оставила после себя. Ну и наглость у этого парнишки! Я всё ещё была жива и здорова!
Мерел:
— Что было там? Вы видели?
Галина:
— Половина домашнего печенья и фотография нас двоих. Фотография настолько чёткая, что её никак не могли сделать в моё время.
— Он месяцами следовал за мной по разным местам в Киеве.
— Однажды у моего дома он сказал мне, что я сажала красные гвоздики на подоконнике в его детском доме, но ни одна так и не расцвела.
— В ателье он сказал, что каждый раз, когда с его одежды отпадала пуговица, он отправлял её домой, чтобы я пришила её, и я всегда пришивала две пуговицы с ирисами.
Она говорит медленно, и рассказываемая история постепенно становится её собственной. Её глаза наполнены безмолвными эмоциями.
Галина:
— Я не разделяла этих воспоминаний, но со временем привязалась к ним. Теперь, когда я думаю о них, в костях ощущается горько-сладкое покалывание.
Она наклоняется, набирает в ладонь горсть пыли с земли и позволяет ей просыпаться в раскрытую ладонь Мерел.
Галина:
— Видишь, юная леди. Ветер действительно уносит пыль.
Она помогает Мерел растопырить пальцы.
Галина:
— Но сосредоточься. Ты что-нибудь чувствуешь?
Мерел:
— ...Я чувствую, как она ускользает, оставляя меня позади, словно это предназначено судьбой.
Галина:
—Именно, ты это почувствовала.
— Восторг, когда ракета взмывала в небо, прилив вдохновения от крика трубы в «Праздничной увертюре», душераздирающая боль в груди, когда Иван говорил мне о своей матери...
— Эти мимолётные мгновения... я чувствовала их и запечатлевала глубоко в своём сердце.
Мерел:
—...
— Так значит, смысл не в том, что мы оставляем позади, а в том, что мы чувствуем когда проходим через это?
Галина:
— Искорка живёт ради своего света и тепла а не пыли, которую она оставляет позади. Не думаешь?
— Как тебя зовут, дитя?
Мерел:
— Мерел. Мерел Ван дер Вир.
Галина:
— Моя дорогая Мерел, если каждый из нас удостоен обратиться в пыль, так почему бы не прочувствовать это как можно глубже, пока есть шанс? Прочувствуй каждое из своих воспоминаний, горькие и сладкие.
— Наслаждайся и лелейся каждым прекрасным моментом, даже если однажды «Шторм» унесёт тебя прочь. Потому что, даже если ты больше не почувствуешь этого, такой человек, как мой Иван, почувствует.
Галина:
— Посмотреть, чем я могу помочь, и создать больше воспоминаний этого времени, пока оно не исчезло.
Мерел наблюдает, как она исчезает за баррикадами. Она двигается с силой, свойственной половине её поколения.
И она опускает взгляд на пыль, всё ещё застрявшую у неё между пальцами.