НА ГРАНИЦЕ ТОЙ СТОРОНЫ
Петербург встретил меня тёплым проливным дождём и мерцанием тысячи огней в ночи. Середина декабря. Я спустился с трапа самолёта, на ходу расстегнув пальто, сняв ненужные здесь шапку и шарф, и как можно скорее вышел ко входу, где наконец закурил. Вокруг сновали люди, уезжали и приезжали автобусы, шумели в высоте неба воздушные корабли. Весь этот механический шум сливался с шумом падающей воды в один единый приятный гудящий поток. Телефон в кармане вибрировал от потока нахлынувших вместе с появившимся интернетом сообщений. Но никому отвечать не хотелось.
Первое, о чём я подумал, когда девушка друга предложила приехать к ним в Питер сюрпризом на его день рождения, было – я смогу посетить его могилу на Северном кладбище. Говорить с людьми, судьбы которых связаны с моей лишь прошлым, было не о чём. Настоящее не вызывало восторгов: всё новое, что выходило из под пера, казалось слабым и скучным и приводило в уныние, от которого не спасала даже насыщенная яркими событиями жизнь. Радовали только читаемый ныне Толстой и старые вестерны, но оба заполняли только ночь. Мне казалось, я вышел на своё “плато”, ниточки к выходу с которого тянулись к мёртвым, но к не живым.
Самокрутка намокла под дождём, сзади окликнул знакомый женский голос. Но громче в голове, заевшись, звучали строчки Мандельштама:
Петербург! У меня ещё есть адреса,
По которым найду мертвецов голоса.
Вход на кладбище представлял собой тёмный пустырь: парковка без единого фонаря и деревца вокруг, разметки нет, на краю старое здание неясного назначения и покосившаяся, поломанная железная ограда вдоль границы. На входе истёртая табличка с указанием времени работы, судя по которой место уже закрыто. Ворота, слава богу, распахнуты.
– Не потеряться бы, у меня зарядка почти на нуле, – мой спутник наконец подал голос.
Почти всю дорогу с Герой мы ехали молча, на его машине, и я полностью отдался чувству предвкушения встречи с покойником, слушая саундтрек Disco Elysium. Под конец пути даже забыл, что у друга, вообще-то, сегодня день рождения и вспомнил об этом, только когда полез включать фонарик на телефоне и увидел дату, после чего сразу же взглянул ему в лицо. Гера, видно, боялся пристанища мёртвых, но я никогда не замечал, чтобы вместе с тем он имел какие-то воодушевляющие планы на жизнь. На секунду это вызвало во мне удивление: что ему терять, за что цепляться? Мне не было бы обидно, если даже нам пришлось остаться здесь хоть на неделю. Дорожить особо нечем. А тут, казалось, я могу искать вечно.
– Не дрейфь, пенсионер, щас место тебе подыщем, – мы прошли внутрь тьмы могил, ища нужный путь лишь по фотографии карты, так как связь здесь сразу пропала.
Мне чувство страха перед кладбищами не знакомо. Может, потому что большая часть воспоминаний далёкого детства – чьи-то похороны и поминки в разных деревнях. Пока взрослые говорили между собой, пили водку и закусывали всегда обильно накрытым столом, я гулял меж надгробий, рассматривая имена, даты и фотографии. И много думал о том, как прошла жизнь так по-разному погребённых людей. Памятники каменные, упавшие гнилые кресты, ухоженные цветники, грязные гранёные стаканы.
Я искал похожие приметы вокруг, всматриваясь в мирно лежащую на камнях тьму, проводя пальцами по заострённым железным листьям чёрных оград, фонариком освещая не дорогу, а странные, непонятные мне религиозные сооружения, с которых уже слезала краска, пытался подобраться поближе к воронам, расклёвывающим оставленные конфеты, чем нехотя их спугивал. А Гера шёл впереди, делая небольшие отрезки быстрыми шагами и останавливаясь, чтобы дождаться меня. Его взгляд был сосредоточен на листве деревьев и поворотах дорог. Он всматривался меж стволов, стараясь и боясь увидеть фигуру человека – чужого, пугающего незнакомца. Вслушивался в любой непонятный звук, чаще всего оказывающийся скрипом верхушек хвои, что тряслись под холодным порывистым ветром.
– Может пойдём? Вряд ли найдём и погода ужас уже, – он сделал очередную попытку.
– Да мы тут даже полчаса ещё не находимся... Ладно, давай быстрее дойдём, – я бросил любоваться местными достопримечательностями и мы отправились прямиком до нужного места, уже без остановок.
Шли молча. По длинной, уходящей в горизонт, будто просёлочной дороге, длящейся непрерывной ровной линией. Вся эта организованность, какое-то чужеродное смерти планирование расстраивали. Мне нравится, как на провинциальных кладбищах могилы словно сами выстраиваются в улицы и переулки, создавая, парадоксально, очень живое пространство. Радовали только далёкие голоса диких животных и бьющий прямо в лицо своим дыханием ветер, доносивший из ночи шорохи потустороннего мира. И всё таки я ощущал то необходимое родное чувство радостного умиротворения.
– Что ты чувствуешь на кладбищах? – спросил я у Геры, чтобы развеять испытываемую им, как мне показалось, неловкость в тишине.
– Почему? Мы же на Воскресенском некрополе почти неделю фильм снимали, тоже допоздна там были.
– То по делу было, с оборудованием и командой… Влад, свети на дорогу, пожалуйста. А щас мы одни, неясно куда и зачем идём.
– Ничего, это ж Петербург, скажем, что закладку искали.
Мы снова умолкли на длительное время. Никто не знал о чём говорить, но, правда говоря, никто и не хотел. Я и раньше думал об этом, а теперь просто снова получал подтверждение: моему другу очень важно ощущение твёрдой ноги, почвы под ней – прямого и ясного пути.
– Гер, мы можем срезать, здесь есть путь, – я уговаривал его, как сам уже сделал, перепрыгнуть небольшой искусственный овраг, разделявший участки кладбища.
– Давай по нормальному пути, я не хочу по могилам ходить.
Остановился на полуслове. Спор по мелочам – унылое занятие. Всё равно ведь дойдём, а я не тороплюсь. Мы двинулись по одной дороге, но в жизни пути наши давно разошлись. Меня влекла неопределённость, потаённое и незнакомое. Как на земном пути, так в ожидаемой встречи со смертью. Хочется быть готовым – не завещанием, а стойкостью, отсутствием сожалений. Чтобы в конце пошли титры, как говаривал мой покойник. Уж он-то точно не горевал, хотя и не успел всего, что хотел. Пусть. Каждый день самурай должен представлять свою смерть, во всех подробностях и со всей болью. Меня сбивает машина – ткань кожи рвётся, хлещет кровь, ломаются кости и пронзаются обломками вывалившиеся наружу органы. Детальный план. Глаз протыкается стеклом, оно проходит через мозг и выходит наружу с обратной стороны. Кошмарный вид горящего в пожаре тела, ощущается каждым нервом и переходит в предсмертный оборванный возвращением к реальности из воображения крик ворон на могильном пустыре.
Ты прикасаешься к железной ограде, всматриваешься в плохо различимые черты лица на выцветшей фотографии, читаешь имя и дату, разделённую длинной чертой, в которую уместилась вся чужая жизнь. Как она началась, чем была наполнена и почему оборвалась? Вереница иллюзий проносится перед глазами, оставляя острое желание воплотить эти фантазии в реальность. Разум просыпается ото сна и осознает своё физическое присутствие в мире, после чего вдруг одолевает голод, желающий распробовать этот самый мир во весь вкус.
– Может пошли назад? – страх смерти в лице Геры зовёт обратно, хочет сбежать, чтобы продолжить игнорировать сам себя.
Продолжить жить, не замечая течения времени, растворяясь в нём. Вернуться к привычному существованию, где царит спокойствие и уют, как в пансионате для пенсионеров. Внутри: по расписанию обильный, но ставший безвкусным от однотипности, завтрак, привычный, не требующий умственных изысканий, труд по желанию, развлекательная программа вечером из повторяющихся сюжетами фильмов, ужин с небольшой вариативностью бахвальства ради и крепкий сон, в котором мечты сливаются воедино с ностальгией. Только зашторь окно, где бушует никогда не прекращающийся ураган. Он сносит людей и здания, рвёт леса и саму землю на пополам, вздымает воды и пожары до небес. Но ты спи, мой старичок, у нашего здания фундамент крепкий. Спи и не беспокойся, не вспоминай о смерти – здесь ты её не заметишь.
– Вот указатель, вроде… – направил свет на убогонькую простую табличку, неровно воткнутую в землю.
– Это другой участок, – Гера перевёл мой взгляд на другой нумерованный столбец, – вот 5-ый участок, а вот 7-ой. Тут нет 6-ого урнового, он существует вообще?!
– Ну как платформа 9¾, где-то в пространстве между миров. Увидим урны – узнаем, пошли выше.
Для меня весь мир, моё самоощущение в нём, было неразрывно связано с умершим. Я делаю шаг по земле, ботинок увязает в мокрой почве, будто чья-то плоть прогибается под его нажимом. Повсюду разбросаны кости и кости мы подбираем взрослея. Наследуем мёртвым, отцам и матерям, всем, кто был нам дорог, они продолжают вечный путь, пока продолжаем идти мы. Их мысли и идеи накладываются отпечатками уже на наши души. Они не просят скорби, не жаждут вернуться.
– Вот! – друг резко, каким-то радостным порывом, потянул мою руку. Перед глазами, в свете фонаря телефона, блестела белая урна на небольшой стеле. Рядом небольшой короткий мостик, ведущий к нужному участку, – пошли что-ли нужный год искать…
Я бы никогда не оказался здесь, оплакивая то, что было утрачено. Сюда привело меня не горе, а восхищение перед прошедшим. Благодарность. Если бы я желал вернуть минувшие года, полные ложного ощущения понятного счастья и единения с близкими, то погряз бы в унынии и любовь, тяга к жизни переменилась в свою тягость, слезливое бремя. Только это и страшно – не заметить, как сам начнёшь сожалеть и пройдёшь мимо того, что может дать тебе жизнь.
Печально, мой друг, что с тобой это, кажется, случилось.
Я всё думал об этом, пока мы шли и сейчас, когда мы ходим меж рядов, читая, как по списку exel-документа, имена обратившихся в прах. Из провинции вызвали знакомого клоуна, что должен вернуть тебя к жизни, развеять печаль покинутости и одиночества. Два месяца. Два месяца вы живёте в Петербурге, где контингент людей, что не чужды вам по взглядам и убеждениям, много выше среднего по стране. И вы продолжаете тосковать по провинции, где когда-то нас объединяло общее дело, полное склок и обид, о которых мы предпочитаем молчать и забыть.
Свой праздник жизни ты решил провести на кладбище с иным по духу человеку. Просто потому что его ты хотя бы знаешь, в отличии от чужого, пугающего города-незнакомца. Я будто нехотя веду тебя к твоей могиле. Самому грустно.
– Подожди, хочу поправить – заметил вылетевшую из рамки фотографию рядом с одной из могил, – вернём человеку его лицо.
Гера помог вставить намокшую глянцевую распечатку на положенное место. Нечто вроде возможности проявить уважение, солидарность с будущими соседями. Приятно сделать хоть что-то, пока сотый раз петляем возле одних и тех же надгробий. Даже похожей фамилии никак не встретили, надежда понемногу падает вместе с зарядом телефона.
– Слушай, а почему тебе так важно его найти? – видно, мой спутник решил переменить тактику. Или просто решил развеять гнетущую его тишину между нами. Не уверен, что ему правда было интересно, поскольку…
– Я рассказывал о нём, – остановился, чтобы перевести дух, и обессиленно сел на лавку рядом, – это писатель, не так давно умер. Не прям популярный, но замечательный. Мы с ним общались немного, но он свою внешность скрывал. Не знаю теперь, может и имя настоящее тоже. Да вообще, блять, может про всё он пиздел!
Сказано в сердцах и от отчаяния. Действительно я так не думал. Понемногу начал падать мокрый снег, становилось холоднее. Рядом стоял могильный памятник. Без имени. Без даты. Без лица. Может правда он? У таких, неизвестных, покойников я всегда задерживался дольше всех. Меня пугал и завораживал этот образ и, кажется, он пройдёт со мной через всю жизнь.
Без надписей стоит надгробная плита.
Меж тем, трава покрыла одеялом,
Эти строки я написал в 15 лет. Часть длинного юношеского стихотворения, которое я не хочу приводить полностью. Просто зафиксировать, насколько ярко он влип в память, как долго он преследует, не отпускает и теперь будто смеётся надо мной. Забудь, продолжи путь и улыбнись…
…В день тёплый, чудным воздухом дыша,
Который из последних сил всегда
Пытаются вдохнуть покойники в себя.
– У него удивительная судьба была, Гер, – направил взгляд в небо, желая увидеть звёзды, но и там было пусто, – Насыщенная, яркая, если верить его словам. А я хочу верить. Хочу прикоснуться к её физическому воплощению, подтвердить реальность и собственную возможность, понимаешь?
Ответа не последовало. Телефон окончательно сел, выбираться придётся без света и по памяти. Меня накрыло лёгкое разочарование. Я мог взять ту вылетевшую фотографию и присобачить её сюда. Изменение ткани реальности равносильное отсутствию всякой разницы. Если возможна такая идеальная подмена, то как можно быть уверенным, что умерший вообще когда-либо существовал? Все эти ряды могил – заполнены вымышленными героями, в заглавии которых бессмысленный для живых набор букв и чисел. Безлицый камень – идеальное погребение агностику, похороните именно так. Память несовершенна, знание ничего не стоит.
Он где-то совсем рядом, лежит со всеми своими мечтами и помыслами, и что дала эта куцая информация? Сука, зачем вообще тогда было сообщать хоть что-то, собирать деньги на памятник, если ни один из тех, кто хочет с ним проститься, не может покойника найти?! Мы сделали ещё два круга, раз из раза возвращаясь к исходной точке – белый пустой обелиск, хранящий молчание о своём мертвеце. Гера замёрз, устал и голоден. И я тоже, а смысла бродить дальше уже просто нет – просто глупо.
Стали возвращаться. Понемногу это нахлынувшее чувство обиды стало отпускать. Я уже там понимал разумом, а сейчас доходил и чувством, что весь мой гнев идёт не от злости на не желавшего раскрыть свою личность писателя и его сестру, давшую такие смутные о нём после смерти сведения, а от любви к тому, что он во мне оставил. Тот восторг перед жизнью и возможностями в ней, о которых он постоянно напоминал и не давал забыть. Яркий звёздный свет, в любой тьме, что окутала мысли, служащий негаснущим маяком, которому можно обратиться через те слова, что когда лёгким движением пальцев без задней мысли были выбиты по клавиатуре. Покойся с миром, Андрей Миллер.
Назад, к пустырю, мы вышли другой дорогой. В какой-то момент казалось, больше как шутка, что кладбище не хотело нас отпускать. Больно я уж роднюсь с мёртвыми и должен теперь нашу связь вывести на новый уровень. Ближе к выходу, ближе к жизни, настроение поднималось и шаг становился, несмотря на боль в ногах, бодрее. Даже Гера шёл как-то спокойнее и не торопясь.
Я иногда поглядывал на него, чтобы убедиться в том, что глаз меня не обманывает. Нет, друг расслабленно переставляет боты, смотрит изучающе по сторонам. А если меня это удивляет, значит моему взгляду доступны лишь некоторые из его сторон. И все жестокие, категоричные суждения, что может человек позволить в мыслях, особенно в моменте, говорят больше о нём, нежели о других. Если отстраниться от самого себя... Кто знает? Возможно тот путь, что проходит Гера гораздо более правильный, чем мой.
Уже на парковке, пройдя странным образом вообще через какие-то, будто бы частные, дома к неосновному выходу с простой калиткой, мне внезапно увиделась незамеченная по приезду одинокая рябина совсем рядом, под которой неуклюже расположились друг против друга две лавки. Вероятно, по приезду мы вышли из машины к ней спиной и в темноте не разглядели. Потому что машина наша стояла буквально в двух метрах от неё.
Мы присели там на дорожку. Предложил Гере закурить, но он отказался. Я же решил насладиться так манящей всё время на кладбище последней оставшейся самокруткой. Хорошо, что дотерпел. Да вообще всё хорошо.
– Гер, спасибо, что свозил, – сейчас я испытывал к нему только чувство благодарности за потраченное на мои прихоти время – даже в день рождения…
– Да ничего, – он направился прогревать машину, – мне понравилось, спасибо тоже. Докуривай давай.
Предстояло остаться в Питере ещё почти на две недели. Дай бог, время проведём интересно. Хотелось бы, чтобы при встрече на Той Стороне, было о чём рассказать.