ВМЕСТЕ, НО НЕ ЗНАЮ В КАКОМ

Оля переспросила. Мозг блуждал в прострации, но голос подруги сработал как тревожащий триггер:

– Я имею в виду: давай совершим совместный суицид, – Даша игриво засверкала глазами и взяла подругу за руку, – мы спрыгнем отсюда вдвоём, это даже романтично.

– Романтично? - Оля перевела взгляд вниз.

С открытой лестницы простирался занимательный вид на просторный, даже огромный холл университета. Путь к пяти этажам свободного полёта до площадки, где сновали во все стороны занятые люди, преграждался всего лишь широким каменным парапетом, на который можно было так удобно взобраться. И спрыгнуть с него.

Сколько раз уже Даша говорит о том, как хорошо было бы умереть. Сколько раз её шутливые попытки останавливала с осторожничающим опасением Оля. В конце концов, Даша, которую забавляло и даже возбуждало, поведение её подруги, влезла к Оле в объятия и сказала:

– Ты не хочешь, чтобы я умирала. Я не хочу, чтобы умирала ты. Без тебя смысла жить не будет вообще. Так давай сделаем это вместе, - глаза её и голос раз дёрнулись, выразив какую-то надежду, – можно не отсюда, есть недостройка в этом же районе.

И Оля с глухим испугом смотрела на голубоволосую подругу, всё пытаясь понять соотношение шутки и правды в этих словах. Раз за разом - из раза в раз, всё ломаясь и думая, никак не понимая слов подруги, её саму, свои чувства к ней и, наконец, саму себя. Она не могла оторваться от этой девушки, Олю тянуло к Даше – болезненно, но так сладко, что доводило мозг до высочайшего напряжения, истощения сил. Голос подавало безумие, которое, как бы просто рассуждая, тихо заискивало: “А что если? А может всё таки?..”.

Ночами Оля ходила по квартире из стороны в сторону, пинала вещи – со сдержанной, впрочем, силой – изредка кричала в подушку или, вместо всего этого, просто валялась без сил и курила, но никак не могла сконцентрировать мысли, а главное - заняться чем-то ещё. Это её убивало. О какой работе, написании стихов, чтении книг или просмотра фильмов – какой-то полезной деятельности может идти речь, когда человек в таком состоянии? Мало того, что ей и так не нравилось ничего из того, что она создавала, так ещё сейчас заниматься этим не получается совсем.

“Это не нормально, это ужасно, это пиздец, – думала Оля, – вместо того, чтобы писать, готовиться к фестивалю, заниматься тем, что я хочу, я тону в этом болоте, которое утягивает меня в какую-то серость и отдаляет меня от моих планов. Это надо решить, надо решить - повторяла про себя она, затягиваясь сигаретой и пытаясь успокоиться, – всё это не должно быть так!”

Оле было сложно винить в своих терзаниях Дашу, которая, в общем-то, ни к чему Олю не обязывала. Страдалица сама была инициатором общения со своей la femme fatale, раз приметив её голубые волосы, а затем и прекрасное лицо. Зачем она это делала? Этот вопрос в голове Оли не звучал или, скорее, игнорировался ею.

Так, до середины ночи исстучав свой лоб о все поверхности съемной квартиры и искурив пол пачки, она пыталась заснуть, но никак не могла. Потом всё же засыпала, но только когда силы уже кончались. Сон всегда был тяжёлым и коротким, из-за чего девушка постоянно чувствовала себя плохо весь последующий день. А завтра - будет ещё хуже, и на тех верёвках, в которых завтра ей предстоит висеть, Оле хотелось повеситься.

***

Позади садилось солнце, освещая поместье багровой границей по контурам. За то то время в пути, который проделала Княгиня, воздушные острова уже поменяли своё положение. И сейчас она уже осматривала свои мирно дышащие владения и дом издалека, с лёгкой грустью , но без особого сожаления.

Бездна благоволит своим паломникам. Дорога до неё безопасна и, более того, поражает красотой каждого острова, что сами встречают странников. Княгиня продолжала свой путь в умиротворении и лёгком предвкушении, разглядывая тихие сады, перебираясь по плетеным паутиной мостам.

Когда половина пути была уже пройдена, Княгиня заметила в воздухе гигантских воронов. Птицы, во главе с одной всадницей, плавно маневрировали между островами, парящими совсем высоко, и переходами, которые связывали эти осколки Высочайшей горы. Старались не разрезать плетёные мосты крыльями из металла.

“Королева…” – в мыслях у Княгини разом вспыхнули и смешались усталость, нежность, снисходительность и всё-таки непоколебимость в своих решениях. Спустя относительно недолгое время, она увидела неподалёку уже занятый живыми существами остров, что лежал на её пути. Когда Княгиня, наконец, взошла на него, перед ней открылась небольшая лесная поляна, где она смогла рассмотреть положение вещей.

Королева в белом, почти монашеском, одеянии сидела на траве в окружении трёх огромных воронов, окутавших её тенью своих крыльев. Белая скатерть, чуть приминавшая под собой зелень. Миниатюрный, с изгибающейся шеей, чайник и ягоды вишни, в цвет волос Королевы. Она уже поливала дно второй чашки, ожидая гостью к церемонии.

Некоторое время Княгиня и Королева сидели напротив друг друга, медленно пили травяной чай и вели немой зрительный диалог, отставляя многое и многое невысказанным. Им незачем было спешить. И всё таки Королева ощущала нервные и напряжённые покалывания в теле. Но она не давала сковать им ни тело, ни душу.

– Я не могу запретить тебе идти в места, куда пролегает твой путь, – Королева оставила чашку и просяще соединила ладони, – но я имею право попробовать тебя отговорить.

– Я с удовольствием вас выслушаю, моя Королева, - Княгиня опустила чашку и была готова с интересом внимать собеседнице, но не менять решения.

Королева издала лёгкий вздох и аккуратно положила в рот холодную вишню. Это её несколько ободрило. Она волновалась за Княгиню и надеялась её спасти, как сама это понимала.

– Я не понимаю… Княгиня, просто хотя бы объясни. Зачем тебе это нужно? Что тебе не нравится? Мои пастаральные луга, цветущие счастьем? Или я сама и все эти церемонии тебе надоели? Может всего того благоденствия, что я построила, тебе недостаточно? Просто скажи мне, я подарю тебе всё, чего ты пожелаешь…

– Нет, Королева, я благодарна вам за всё, что вы мне дали, – тихая, несколько печальная усмешка Княгини уколола Королеву, – Да… Здесь всё принадлежит вам. А я хочу знать что-то кроме вас, простите меня.

– Но когда ты придёшь туда, испытаешь всю боль и ужас мира… Это сломает тебя и не принесёт наслаждения знания, – Королева пыталась проникнуть в глубь глаз своей собеседницы, чтобы найти там понимание своих слов, но билась о барьер решительности, - Тебе будет нескончаемо плохо и ты не вернёшься прежней, а мне не хочется тебя терять.

– Моя королева… Я не хочу быть прежней. Я потеряла смысл этой идиллии. Бездна нужна мне, чтобы найти… что-то, чего я ещё сама не понимаю, но чувствую его необходимость… Да, не желание, а необходимость, – Княгиня почувствовала лёгкое дуновение страха, но не подчинилась ему, съела вишню для успокоения, – Я ценю вашу заботу, но продолжу паломничество.

Церемония была окончена и остров снова стал диким. Княгиня, встряхнув походный плащ и накинув белый капюшон, перевязала его красной повязкой на лбу. Она пошла дальше и принципиально не оглядывалась, хотя очень хотела. А Королева, верхом на вороне, смотрела ей вслед, всё думая, что ещё она могла сказать на прощание и что ещё скажет при новой встрече, которая обязательно будет.

***

Щелчки фотоаппарата прекратились. Больше не нужно было изображать позы и Оля, наконец, расслабилась. Последний час тело уже изнывало от боли. Подвешенные, перевязанные красными нитями, руки почти онемели. Ноги и спина умоляюще просили встать с колен. Глаза слезились из-за недосыпа и яркого, направленного, в них зелёного света. А разум был был в тумане, вызывая лобную боль.

– Оль, я думаю, это всё, – Дима отложил фотоаппарат и скорее пошёл освобождать девушку от оков, – Чтоб ты знала, получилось отменно. После обработки будет ещё лучше. Даже хорошо, что мы не на заброшке это делали.

Их совместному проекту, под влиянием последних происшествий в жизни, название дала именно Оля – “Невыразительные порезы”. Не слишком “ровное”, по выражению её со-автора, но, будучи тем, кто окажется в кадре, она настояла. Хотя о последнем сегодня она даже чуть жалела.

– Я рада, – усталость модели перебивала её искренность.

Фотосессия продлилась несколько дольше, чем сам Дима планировал. Сложно было сконцентрироваться на работе, пусть он и был с виду спокоен, когда видишь, как страдает близкий тебе человек. Постоянно его преследовали мысли, что это он делает что-то не так. И вообще, зря он всё это затеял, подруга его явно не в том состоянии. Однако кое-как ему ещё удавалось отодвигать эти переживания о ней на задний план, хотя они и преследовали парня постоянно. В конце концов если бы она хотела - сама бы и рассказала - так зачем лезть к человеку? И всё же…

– Оль, ты всё ещё не передумала о коллабе? – Дима поставил вторую чашку чая перед Олей.

Они сидели на кухне: на столе вместе с печеньем и несколькими конфетами стояла покрытая чернотой пепельница. Комната красиво освещалась закатными лучами из открытого окна и девушка почти проигрывала в борьбе с сонливостью. Вопрос пробудил в ней силы и очистил от грусти одиночества – она хотела поговорить.

– Ты что, нет! Я напишу стихотворение в срок, – тон поэтессы походил на оправдательный, – просто… просто сейчас столько навалилось, что мне сложно написать даже четверостишие… Мне ничего не нравится.

Воспитанное нежелание навязываться фотограф пересиливал ритуалом совместного курения. Он протянул подруге сигарету и, задав прямой вопрос о её состоянии, стал слушать.

– Не знаю, Дим… Я просто устала, - долгая затяжка, чтобы обдумать мысль, – я знаю, что у меня всё под контролем, но чувство, что его нет вообще. Я уже почти неделю ничего не писала, не читала, не смотрела, не…– Оле не хотелось думать об этом, но хотелось поделиться, – ничего не делала. Кажется, всё херня и ничего не выйдет, тогда зачем это всё?

– Но… ты же не собираешься сдаваться? – Дима мог сопереживать, но выразить ему это всегда было сложно и всё выходило как-то сухо, что, как он думал и о чём переживал, не помогало собеседнику.

– Нет, но очень хочу, – мысль эта пугала девушку, но отпустить её было сложно,

Переживание, разделяемое каждым творческим человеком, было понятно другу. В голове он судорожно перебирал слова, пытаясь выбрать правильные, чтобы хоть как-то поддержать близкого человека. Мучительно было чувствовать, как уходит в молчании нужное время. И сколько он не корил себя, всегда получалась нелепица:

– Скажи ещё, – он выдохнул последнюю порцию дыма и внимательно посмотрел на Олю, неспеша положив окурок в пепельницу, - продолжай, я понимаю и хочу выслушать тебя, просто продолжай.

Сигарета Оли прогорела только до половины, несколько странноватый тон Димы смутил её, но она была готова для откровений. Парень был один из немногих её действительно близких друзей, которым она доверяла.

– Иногда мне кажется, когда я смотрю на Дашу, что “да”, – голову по неизвестной причине окутал стыд и заставил опустить глаза, – Да, так будет легче. Дело в том, что я вижу как Даше плохо, но она не хочет моей помощи. А я не хочу её терять. Мои усилия бессмысленны так же, как она считает бессмысленным всё. И вот я думаю… Может она и права?

По виду риторический, вопрос был, на самом деле, адресован и Диме, как третьей стороне. Это он понял, но с ответом медлил. Проблему он уяснил и она пугала, заставила переживать за Олю. Знал он эту Дашу. Хотя университет кончил уже как несколько лет, но застал её, и относился к ней несколько… опасливо. Она не обычный дед-инсайд, грустно волочащийся по коридорам с хмурым лицом, – её сердце, как он видел, действительно разъедает неведомая ему боль. От неё всегда можно было ожидать какого-то неожиданного безумства, этой болью вызванного. Раз в прошлом, когда он сидел в студенческом деканате, сам убитый и без сил, она подошла и без спросу, в шутку, нарисовала ему красной ручкой линии по вене. Это просто глупая шутка, но ведь стрёмно же…

А ещё он знал, что она лесби. И с этим у него проблем, как у человека прогрессивного, не было. Но так же Дима давно подозревал, хотя не давал себе право решать за человека, что Оля – тоже. В действительности, было страшно не это, а то, как Даша повлияет на Олю. Но парень не давал себе право судить людей и указывать им. Зато мог дать другой важный для него самого совет:

– Я думаю, что ты и сама знаешь, что смысла нет только в том, чтобы сдаваться. Если тебе понадобиться помощь или поддержка, то я буду рядом, – горло сдавливалось под тяжестью другого страха, - Просто скажи мне, я сделаю всё, что смогу. Просто… Береги себя, пожалуйста. Будь по-осторожней с Дашей там, не знаю.

– Спасибо, Дим, – сигарета девушки истлела, была потушена ввинчиванием в дно пепельницы, – скажи, у меня хорошие стихи?

– Мне они нравятся.

Они обнялись. И это был единственный момент, когда Дима вздохнул облегчённо. Переживания утихли. Ненадолго стало хорошо.

Страх же в его душе был самым обыкновенным. Когда он смотрел на уходящую по улице Олю из окна, разум снова переполняли эмоции и ему хотелось ударить себя по лицу, но фотограф только нервно курил. В голове вертелось, повторяясь по кругу, одно и тоже слово - “блять”.

Она нравилась ему, можно даже сказать, что он был тогда влюблён, но теперь ему нужно было расправиться с этим чувством. Ибо он не в праве – так он решил. Главное, чтобы Оля не узнала об этом, иначе он её потеряет. Дима клялся в зеркало, что потушит в себе это чувство, но не потеряет близкого человека. Единственного близкого человека. И действительно, Оле было приятно участие друга, но о большем она не думала, и, восприняв его совет, прокручивала в голове свою нереализованность. Пока шла на Набережную, куда её сегодня заманила Даша.

***

Княгиня аккуратно перебиралась вперёд, держась за сухие ветки. Огромная дыра в центре острова, ведущая в Бездну, всасывала в себя ветер, сносящий не крепко стоящие предметы на своём пути.

Она не торопилась. Не потому что боялась, но - наоборот - была исполнена решимости. Нужно было оставить это момент, момент сакральный, в памяти. Ощущение важности всего вокруг пронизывало её, заставляло дрожать от волнения.

Пышная зелень, ближе к концу, сменилась чёрной землёй. Дышать Княгине становилось больно, но сухой воздух, вместе с тем, был необычайно сладким. Особенно здесь, у самого края, когда одна из ног уже висела над пропастью и оставалось лишь отпустить ветку, чтобы упасть полностью.

Громкий и режущий по ушам крик трёх огромных воронов, стремительно приближавшихся к Бездне, заставил Княгиню поднять голову. Не надежда, просто моментное любопытство и встреча взглядами - глазные яблоки Королевы наливались ужасом зримой ею картины.

– Княгиня, я запрещаю тебе!.. – вытянувшаяся наездница чуть не сорвалась с седла, но была удержана соседним вороном.

Острое крыло чуть задело щёку прекрасного лица Королевы, маленькое пятно крови медленно растекалось и сползало вниз осторожными линиями. Картина кольнула Княгиню какой-то особенно острой иглой в сердце. Ей было больно смотреть на эту картину, просыпалась такая ненужная пугливость в этот особенный миг.

Голова паломницы вернулась к Бездне. Чернота заполнила обзор глаз, и она будто почувствовала себя снова в поместье. Ночью, когда плотная ткань штор прерывала путь лунному свету, свечи были потушены и не было слышно ни звука - уже нет разницы: закрыл ты веки или нет. Всё равно вокруг будет одна тьма…

– Пожалуйста, стой! – знакомый голос исходит непонятно откуда.

Кажется… Хватит воспоминаний.

Ветка отпущена. Свободный полёт. Долгий вдох сладкого воздуха. Свобода мысли. Что-то сжало запястье. Что?

Княгиня поднимает голову. Ворон над ней пытается вырваться из засасывающего его потока, но не отпускает захваченную когтями часть тела. Девушка на нём, прекрасная молодая дева с ранкой на щеке, тянет руку и что-то кричит. Королева…

Зачем она пытается сделать нелёгкое решение ещё сложнее? Ведь, в конце концов, Княгине тоже больно. Зачем Королева идёт за ней? Ведь это только её выбор, странница никого не звала за собой. Кровь падает на лоб. Чувство неожиданного оживления приливает к Княгине.

Нет… Это больно, но возвращаться больнее. Княгиня хватается за руку - как приятно чувствовать её тепло - и поднимается к Королеве.

– Я приказываю тебе не бросать меня, – как странно, казалось Княгине, голос подруги очень осип.

– Я не могу, прости меня, моя Королева, мне это нужно, – руки сами поднимаются от плеч и к шее, к щёкам, – если хочешь, прыгнем вместе, но я сделаю это и одна.

Ужас непонимания объял разум Королевы, она молчала. Красные, её прекрасные волосы, беспорядочно развивались в ветре: бились о щёки, закрывали глаза, улетали назад. Княгиня на секунду забылась, любуясь ими и завивая в пальцы. Но ведь это невыносимая грусть, смотреть так на подругу, делать простые милые вещи, когда… Княгиня решила больше не ждать.

Это был поцелуй. Затянувшийся слишком долго, чтобы не осознать его нежность, и продолжавшийся слишком коротко, чтобы успеть его прочувствовать. Возможно это была ошибка, но из тех, что преступно не совершить. Всего один момент счастья стократно усилил боль девушек, вызвал слёзы - они смешиваются с кровью и оставляют горький привкус.

– Мне нужно это, я люблю тебя… – машинальные действия: оттолкнуться, соскользнуть.

Княгиня снова падает в Бездну, но уже лицом к небу. Оно становится всё дальше - превращается в маленькую светлую, нет, белую, как одеяния Королевы, точку, где владелица трёх воронов всё ещё не может осознать произошедшее и… Княгиня переворачивается в полёте. Снова темнота, темнота позволяет не думать. Пусть всё, что было и будет наверху останется в неизвестности. Она отдаётся Бездне. В лапы и паутину Мойра – Короля пауков.

***

Входная дверь закрылась. Проскрипел закрывающийся замок.

Оле было хорошо – хорошо, как никогда. Она была пьяной и она целовалась с Дашей в свете фонарей у Волги. Ей было хорошо, потому что она наконец-то видела Дашу счастливой. Одна улыбка подруги – и Оля входила в экстаз. Чувство оживления заполняло сердце и заставляло его биться быстрее.

Все страхи, переживаемые ночами, опасения о будущем, которое, казалось, каждый день становилось всё печальнее, отходили на задний план. Тут и там в голове, как огоньки в ночи, выскакивали обрывки мыслей о том, что это нездоровые отношения, которые надо прекращать, но они быстро тонули в потоке эмоций.

Даша не дала включить свет. Вместо этого она упала на Олю, ненамеренно прижав ту к стенке. В пакете стукнули бутылки вина. Они обнялись и простояли так, молча, с минуту. Оля наслаждалась каждой секундой этой тишины, рассматривая завитые в пальцах голубые волосы подруги в лунном свете.

– Включи свет, надо раздеться, – Оля подняла подругу на ноги, стянула обувь.

– Не надо, мне он не нравится, пройдём так, – Даша утянула поэтессу вглубь своей “берлоги”, кинула её на большую постель, – посидим при луне, так атмосферней.

Даша ушла в другую комнату, откуда доносился гул холодильника и, теперь, звон стаканов. Да, кухня, наверное. Оля скинула верхнюю одежду куда-то на пол и наконец удобно уселась на кровати, расслабилась. Её взору, несколько уже замыленному от опьянения, предстала комната Даши, куда она попала впервые.

Через большое окно в комнату проникала синева ночи. В ней можно было рассмотреть не много. По бокам комнаты стояли треноги для картин, вдоль стен выстроились полотна. В углу, на столике, какие-то баночки, краски, кисти. Всё было разбросано, уложено небрежно. Будто с отвращением. Оля вдруг поняла, что хотя давно знала, что Даша - художница, но никогда не видела её картин.

– Даш, я могу посмотреть твои картины? – она уже поднималась с постели, когда перед ней появилась открытая бутылка вина.

– Не надо, они хреновые, – Даша села на бёдра подруги и обхватила её шею, – я не нашла нормальных стаканов. Скажи, мы всё ещё просто подруги?

Нет, так не пойдёт. Оля вытиснулась из её объятий и отсела чуть дальше к стене. Даша не позволила ей только отпустить руку.

– Почему “хреновые”? – разум как будто стал проясняться, – почему ты так себя не любишь?

– Потому что люблю тебя, – прозвенел смех, Даша отвела взгляд и сделала глоток из своей бутылки, – а ты меня?

Оля промолчала. На неё снова нашло мрачное настроение. Она снова окинула комнату взглядом, уже под другой перспективой. Лунный свет попал на одно из полотен. Незаконченная картина, кажется, довольно интересная и уже красивая, была испорчена резкими и агрессивными мазками чёрной краски. Вдруг стало тошно. Стала видна пыль, баночки открыты и давно засохли, кисти разбросаны тут и там. Мебели почти не было, а пол, потолок и стены - пустой бетон. Оля почувствовала, как задыхается от окружающей мертвецкой безысходности, которой стало пахнуть всё вокруг. Разве она хочет жить так? Тут всё пропитано поражением, отсутствием и нежеланием движения. Это не квартира, а чуть более просторный гроб. Почему вдруг это ощущение?

Оля не могла понять, посмотрела на Дашу. Та сидела и пугливо смотрела на неё, ожидая чего-то. Ответа? А какой был вопрос? Оля уже не помнила, в голову, как черви в могилу, лезли страшные мысли, что она сама живёт так же. Что ей не вырваться из этого болота. Тогда зачем пытаться?

– Даш, почему ты хочешь умереть? – вопрос отстучал от зубов, быстро и нетерпеливо.

Даша отпустила руку подруги, отвернула от неё голову. Молчание. Старание быть спокойной и скрыть эмоции выдавалось нервным поправлением волос. Большой и долгий глоток. Бутылка поставлена на пол.

– Мы уже говорили, – тихий голос, – ты.. почему ты не ответишь мне? Боишься обидеть? Если так, то зачем было начинать…

– Даша, постой, я согласна, – Оля поставила бутылку на тумбу и взяла подругу за плечи, – я согласна, давай сделаем это вместе.

Широко открытые глаза Даши опасливо всматривались в лицо Оли. Нет, она, конечно, догадывалась, о чём идёт речь, но даже для неё это было слишком резко. К тому же… Да, она серьёзно думала об этом, но не думала, что это будет так скоро. Хотела, но не значит, что не боялась. К тому же, ведь сейчас было так хорошо, может быть…

– Даш, я очень устала, я больше не хочу бороться, это бесполезно, – голос постепенно ломался под тяжестью слов, которые девушка клялась не произносить, – зачем пытаться сделать что-то, что всё равно не получится? Я не хочу быть разочарованной и поблекшей неудачницей в тридцать, но и не могу жить, сознавая недосягаемость моих мечт. Зачем тогда вообще жить?

Чуть не сорвалась на крик. Откровение дало слёзам проложить свой путь по лицу. Слова для Даши очень страшные. Это она виновата в таких мыслях?

– Это можно пережить, с этим можно свыкнуться, – бутылка была поднята, Оля сделала большой глоток в поисках успокоения, – но это будет хуже смерти. Я не хочу дожить до момента, когда этот вариант станет для меня приемлемым, эта жизнь - нормальной. Ты ведь тоже это чувствуешь?!

– Я… Подожди… – Даша терялась в мыслях, какая-то идея жужула, как надоедливая муха, но не появлялась перед глазами.

Чувство одиночества преследовавшее художницу всю жизнь, как будто, сейчас отступило. Она не хочет терять это ощущение.

– Давай сделаем это красиво. Ты же любишь поэзию?

Оля выслушала это предложение внимательно. Её гневный припадок прошёл и теперь, уставшая, она сидела без сил, оперевшись на стену, не двигаясь и потупя голову. Дашу пугал этот вид. Она не хотела, чтобы кто-то заражался её постоянной грустью. Чтобы кто-то доходил до того же состояния, что и она. Отвратительное чувство вины. Не важно, справедливое оно или нет, потому что оно уже есть.

Это должен был быть только её путь. Но ведь Оля сама идёт за ней…

– Даш, мне просто хуёво… – Оля подняла взгляд, взгляд требовал откровенности, – Я тебя не понимаю. Я не понимаю себя. Про своё состояния я уже всё сказала… Наверное, это опьянение… Нет, всё равно! – бутылка опустошена и убрана из рук, – Боже, мне всего двадцать один… Это же, наверное, нормально, что в таком возрасте у меня ничего нет? Но я всё равно чувствую, что уже всё проебала…

Слов в ответ не находилось. Даше не хотелось портить ими момент. Просто взять за руку и молчать. Рука Оли потянулась выше и подняла рукав, обнажив запястье Даши, покрытое следами от затянувшихся порезов.

– Я каждый день хочу сделать со своей рукой тоже самое, просто чтобы почувствовать себя живой хотя бы на момент, – слова Оли звучали пугающе нежно, – Но я боюсь. Я слабая. Поэтому хочу, чтобы ты помогла мне.

– Почему именно я?.. – тихий вопрос подруги прозвучал с обидой.

– Потому что я люблю тебя, Даш.

***

В темноте нет ничего страшного, если ничего, кроме неё, ты в жизни не видел. А полёт в Бездне длится дольше жизни, он становится перманентным состоянием. Всё для Княгини здесь стало не важным – здесь, в бушующей забвением обители.

Ни света, ни звуков, кроме ветра, ни мыслей в голове. Одна только пустота и приятное ощущение холода собственного тела, сжавшегося в позу младенца в утробе. Не о чём было больше переживать, не о ком больше думать, страдать или надеяться, к чему-то стремиться или падать ещё ниже. Зачем?

Это больше не имело ни смысла, ни важности. А счастье? Да кому оно нужно, когда после долгих метаний по жизни наступает покой…

Княгиня, наконец, отдохнула от той вечной усталости, которую она чувствовала каждый день, даже тихо разлегаясь в своих полях. И теперь… хотелось сыграть в шахматы?

Вдруг ей представилась картина, неровная и расплывчатая, но из тех красок, которые одна давно забыла: жёлтое колосистое поле, мягкое вечернее солнце, его оранжевые лучи, тёмно-синеватое небо, белая простынь на земле, рядом какая-то девушка в таком же белом платье и с красными волосами сидит рядом и двигает фигуру по шахматной доске. Смотрит на Княгиню.

Картина появилась как вспышка, и так же быстро исчезла. Княгиня открыла глаза - глаза были точно открыты, она протёрла их пальцами и поднимала ими веки - и ничего, снова темнота. Только белые маленькие пятна, похожие на звёзды, напоминали об увиденном. Нет, так не пойдёт! Она хочет сыграть в шахматы.

Тело Княгини распрямилось. Хотелось прокричать свои требования, но рот, будто онемел. Девушка вдруг почувствовала неожиданную сухость в горле, на губах – жажду, ломку в мышцах.

– Хватит! – голос Княгини, совсем не похожий на её собственный, переломился от крика, заставил изливаться изо рта кровь и стал совсем тихим, – Этого довольно… Я хочу вернуться.

Княгиня остановила своё падение. В мгновение оказалась на ногах. И тогда ощущение, ушедшее, когда она ввергла себя в Бездну, вновь вернулось. Княгиня чужая в этих краях. На той земле, где она стоит, покрытой таким слоем пыли, что та казалась похожа на гранит. Вокруг и среди этой источающей мёртвый свет паутины, из которой сплетены картины прошлого в царстве Мойра.

Княгиня шла по ним, положив руки накрест, прижав ладони к плечам, среди пауков, плетущихся вокруг бесконечными сетями. Мелкие пауки ползали по ней и нашептывали девушке судьбу, заплетая косы. Их же стараниями, единственной доступной им краской, были написаны искажённые картины прошлого.

Вот её поместье, криво косится на Княгиню сверху. Вот нечто, что напоминает Подзвёздный дворец, в котором обитает её Королева. Его структура слишком сложна для паутины и он постоянно рушится, а маленькие работники пытаются его восстановить. А вот образ Королевы, которую она предала… Княгиня остановилась перед ним, терзаемая самобичеванием, ностальгией и ознобом. У образа не было лица – он был лишь напоминаем о том, что потеряла Княгиня, не способным дать того же, что и оригинал.

Колени больно ударились о землю, мышцы более были не способны выдерживать груз горя. Поднялся клуб пыли и пауки начали активно покрывать тело девушки. Они падали, машинально сбрасываемые слабой рукой, но возвращались, неприятно шурша маленькими быстрыми ногами по коже - хрхрхр, хрхрхр, хрхрхр… В конце концов, это не имело смысла. Пауки всё равно быстрее.

Ничего не имело смысла.

Тело стало бездвижным, слёзы полились сами собой. О чём конкретно плакала Княгиня, сама она понимала не до конца. О неверно принятом решении, о слишком позднем осознании, о Королеве и её красных волосах, о невозможности к ним прикоснуться, о жалкости утраченной жизни и возможных свершениях, что так и не станут ими, о всех неувиденных и во всех смыслах теперь недостижимо прекрасных местах мира за Осколками Высочайшей Горы, о всём впустую потраченном времени… В мыслях царило смешение и смятение.

И когда пауки почти полностью покрыли её тело, оставив лишь лицо, когда из тьмы начали раздаваться старческое шипение и грохот мощных лап Мойра - гигантского белого паука, Короля Пауков, когда начал виднеться его грозный силуэт с мощными острыми клешнями и источающими слабый свет глазами, постоянно меняющими окрас, тогда в голове в Княгини появилась мысль, застилающая все остальные. Мысль, которую так не хотелось признавать, потому что её никогда не легко признать.

Ибо по-настоящему сдаваться никогда не легко. Нужно перелопатить всего себя, вывернуть наизнанку свои принципы и убеждения. Признать, что ты слаб, что ты ошибался, когда думал, что можешь победить. Обнулить все свои старания и сказать, что они были напрасны. И эта мысль тревожущим звоном и паникой заполонила голову Княгини, когда она подняла её к к идущему навстречу Мойру.

***

Положение тела можно было назвать идеальным. Но это, наверное, всё же воздействие погоды. Тёплое солнце и лёгкий холодный ветер прекрасно сочетались с видом на Волгу, открывающимся с холма парка. Всё было как надо. Птички пели, лес шумел, трава колыхалась, рядом была подруга, с которой приятно просто помолчать, а на душе всё спокойно. Почти.

Дима думал об этом, пока покуривал свой кретек, сидя на земле и опершись спиной на поваленное дерево. Затем взял стоящую рядом банку пива и, сделав глоток, посмотрел на Олю. Она сидела рядом, но не вплотную, смотрела на солнце через чёрные очки и тоже курила – обычные сигареты.

Видок был у девушки помотанный. А на руках бинты, призванные скрыть следы от порезов. Они ещё не говорили об этом - а ему хотелось. Они вообще почти не контактировали последнюю неделю - а ему хотелось. Ей, на самом деле, тоже, хоть и меньше, но оба делали вид, что это их, как будто, устраивало. Только сегодня Оля позвала друга выбраться в парк на другом берегу города.

Эту неделю, пока они не виделись, Дима провёл странным образом и помнил её смутно. У него наступил период некоторой апатии и усталости. Он с трудом закончил обработку фотографий, переживал о том, что их общение с Олей, кажется, становится менее близким, помотался по нескольким коммерческим заказам и, наконец, отбрасывая мрачные мысли, пил в барах, пытаясь найти девушку, с которой сможет провести ночь. Нашёл - стало чуть легче.

Но всё это было ложью. Где-то в этой умиротворенной картине был излом, сквозь который проникала сырость, отравляющая пейзаж гниением. И казалось, вылезет скоро из этой трещины сначала один паук, потом ещё несколько - и они заполонят все видимые просторы. Но пока этого не произошло. Пока Дима просто жил в ожидании беды, которая настанет неизвестно когда, но уже совсем близко.

Стыдливые глаза бросали короткие взгляды на лицо подруги. На самом деле, Оля - единственный близкий человек для него. Парень очень боится её потерять. Эти порезы… Это ведь всё Даша, да? Этот паучок в картине. Надо как-то предупредить её… Нет. Лоб сжимается пальцами, затяжка. Просто он мерзкий собственник и сам это знает. Ему стыдно за страх, что эта синеволоска отберёт у него Олю. И всё же звучит это смешно.

– Дим, что ты думаешь обо мне? – она не перевела взгляд от солнца.

Вопрос, на который парень знал ответ, всё равно сбил его с толку. Нужно ответить правильно.

– Я тобой очень дорожу, – пальцы внезапно начали дрожать сами собой, без волнения в душе, и чуть не выронили кретек, – мне хочется, чтобы у тебя всё было хорошо. Вот и всё, да.

Лёгкое “ммм”, прозвучавшее в ответ от Оли, ещё больше сгущало краски открывающегося перед ними пейзажа. Понятно, у неё какой-то вопрос. Серьёзная тема для обсуждения. Только Дима не понимал, на кой чёрт медлить с этим? Нет, понятно почему - ей, наверное, тоже не просто… Но это он тут в проигрывающей позиции, а не она. Волнение покрывало тело, становилось холодно. Сентябрь, понятно.

– А что думаешь на счёт Даши? – на её губах лёгкая ироническая ухмылка.

– Я думаю… Я беспокоюсь, что ваше общение может привести к чему-то

плохому. Для тебя. Я имею в виду… – в конце концов, такие вопросы, это отдельный вид насилия, Дима даже по-немногу начал задыхаться, – Эти порезы – почему они появились? Я не говорю, что…

– Я сделала их сама, по собственной воле. Боже, Дим, я же не маленькая! Ты сейчас будешь говорить о том, что она плохо на меня влияет?! – наконец повернулась головой к нему, глаз всё ещё не видно.

– Нет! Блять, я просто волнуюсь за тебя! - крик был ошибкой, так делать нельзя, нет, фейспалм, молчаливая затяжка. Почему она тоже молчит?, – Да, такие мысли есть, но они у всех есть, зачем это отрицать? В конце концов, пенсионеры миллионы мошенникам переводят – глупо отрицать, что на нас никто не может оказать влияния. Мы делаем вещи под влиянием эмоций, а наши эмоции находятся под влиянием людей вокруг! Я просто…

Дима прижал колени к груди, не договорил, закрыл глаза ладонью. Что это за агрессия, токсичность по отношению к человеку, которого ты любишь? Да, любишь, хули уж тут скрывать.

– Я просто боюсь потерять тебя.

Птицы встрепенулись и улетели с деревьев, шум листвы. Наверное, им надоели крики рядом. Тень от их роя ненадолго покрыла пару у бревна. Дима немного раскрыл ладонь, посмотрев на подругу сквозь пальцы. Её чёрные очки сняты. Несколько слёз льются по щеке, но не от расстройства, скорее, от разочарования. Сама она кажется отстраненной.

– Мы с Дашей встречаемся. Она говорит, что ты просто хочешь переспать со мной. Это так?

Три колких удара. Это надо.. Как переварить удары? Нужно скорее оправиться от их шока… или что? Дима запутался. Надо радоваться за неё, надо пережить собственную боль, хотя всё и так уже было ясно, надо переживать за неё, быть испуганным… Она что – дева-в-беде, а он – рыцарь-на-коне? Бред же. Всё это одновременно и слишком сложно. Мозг кипит.

– Нет. Подожди… Что? Нет!

– Ну, мол, ты блокируешь наше с ней общение, потому что тогда я тебе не дам, надешься, что я хотя бы “би”, – негромкий смех, она не заметила, как её сигарета потухла, – а эта фотосессия… Она была довольно откровенной, не так ли? Ты хотел увидеть меня…

– Твою мать, ну это же глупость! Что за бред, ты себя слышишь?! - взрыв неконтролируемых эмоций.

На ноги и во весь рост, задел банку, она разлилась по траве. Неприятный запах. Дима затянулся, затянулся ещё. Что это всё значит? Что она, чёрт возьми, хочет?!.. Солнце, как оказалось, уже почти село.

– Я просто очень утрировала, сказала шутя, да…– её локти переложились на бревно, она внимательно смотрит и улыбается, – но разве это неправда? Ты хочешь меня сам, поэтому настраиваешь меня против неё. Просто ответь – так ли это?

Оля действительно несколько издевалась над ним. Да, это не правильно, но жить правильно - скучно и больно. А ей плохо и без этого. Можно же себе хоть иногда позволить быть неправильной, чтобы почувствовать себя лучше?

“Сука, ну да-да-да, она права, но она не понимает! Картина целиком выглядит не так! Я же не желаю ей зла, почему она изливает на меня столько желчи?! Я не хочу, чтобы она меня ненавидела! Я не хочу быть один! Что я должен, блять, сказать?!”

– Дим, думаю, я пойду домой, – поднялась, сложила окурок в пачку.

Он ходил кругами по траве рядом, не замечая наступил в разлитое пиво, продолжал курить, почти обжигая пальцы. Услышал не сразу. Точнее, не осознал, что именно услышал. Остановился с потерянными глазами.

– Что?

– Я всё равно пришлю стихи, – голос замялся, – ничего больше скажешь?

Единственный близкий человек. Снова одиночество. Фотографов даже в Ульяновске, не то, что мире, дохуя. И он не то, чтобы самый талантливый. Тратишь всё своё время на коммерческие заказы: свадьбы, утренники, юбилеи – одно говно без творческой стороны, из-за которого Дима чувствовал себя бездарным нулём. А теперь это. Единственный человек, который оказывал поддержку, отворачивается от него.

На поляне он стоял один. Оля ушла, а он даже не заметил. Она сказала “пока”? Куда она пошла? Домой? Дима лёг на траву. Тёмное небо медленно проплывало над парком. Лучей нет, солнца нет, птиц нет. Нихуя нет. Есть только ощущение пустоты и потери. Но, наверное, так надо. Даже хорошо, что они поссорились. Если они не будут видеться, то устранить чувства будет легче. Ведь так?

Оля тоже это чувствовала. Но ей было спокойней, на сердце не было злобы. Дома она села на балконе – кофе и сигареты. И, впервые за долгое время, блокнот. Строчки и двустишия, наконец, складывались в единое целое. Надо будет скинуть их Диме, чтобы всё закончить. В кое-то веке было хорошо. Ночной город выглядел умиротворенно - дети на площадке рядом, карканье ворон, горящие теплом окна вдалеке…. Завтра они с Дашей вновь увидятся.

Вопрос появляется внезапно: “а будет ли так и дальше?”. Чувствует ли Даша тоже самое? Горящая сигарета задела шрамы на руке, пока созание блуждало в прострации. Острая резкая боль заставила поэтессу зашипеть. Окурок упал куда-то вниз, в глубины тёмного двора. Эта трещина в картине теперь не даст покоя.

***

“Не могу. Я слишком слаба, чтобы сдаться. Я не хочу бороться, но не могу этого не делать. Не надо думать, просто дать волю инстинкту выживания”.

Глаза открылись. Тело упало наземь перед тем, как клешни Мойра успели захватить его. Пауки рассыпались. Под слоем пыли оказалась трава. Машинальные бессознательные действия: встать на ноги, побежать назад. Внезапно становится так легко. Княгиня резко остановилась и повернулась лицом к тому, перед чем совсем недавно испытывала ужас. Ощущение собственного дыхания казалось чем-то новым.

Что дальше? Взгляд бегал по всей обозримой картине. Мойр приближается. Быстро переставляя лапы, освещая путь армии своих мелких приспешников. В высоте Бездны видны только паутинные мосты, перешивающие друг друга так, чтобы через них нельзя было вырваться наружу. Бездна благоволит паломникам, но не отпускает тех, кто хочет уйти.

Ноги оказались перевязаны паутиной. Не подвинуться. Снова его клешни. Мойр сжимает предплечье. Странно, но боль не сковывает ужасом. Княгиня вырывает руку силой. Брызги крови падают в разные стороны. Падают на белый капюшон, задевают лицо. Кровь сжигает пыль и паутину под ногами, мелкие пауки становятся пеплом. Непривычно яркий цвет травы больно бьёт по глазам. Так давно не было ярких цветов.

Тело снова упало. Перед глазами предстают новые картины. Тысячи судеб. Сломленные, убитые ножом и горем, искалеченные ранами физическими и душевными люди. Нога чувствует, как в неё вонзается острая клешня, разрывает ткань и режет кость. Мировой плач. Люди которые пытались убежать, убежали, не успели во время, совершившие роковую ошибку и ошибшиеся в том, что всё потеряно. Бывшие безумными и смелыми, верящие и обманувшиеся. А рука тянется вперёд, чтобы вытянуть тело, чувствуя, как огонь даже приятно щиплет её на мягкой яркой траве. Но что-то удерживает Княгиню сзади. Глаза заляпаны кровью. Клешни вонзились в спину – это должно быть нестерпимо больно, но она не издаёт ни звука. Ибо перед ней иная картина: сонм людей, не увидевших и утративших свет. Марш потерянных глаз, идущих к обрыву. Желающих Бездну. И её преданная Королева - идёт в одном ряду с ними.

Рука автоматически схватила клешню у шеи. Сил осталось не так много, но это совсем не важно. Громкий противный рык. Мойру больно. Яркая кровь Княгини обжигает его конечности. Он отступает назад, чтобы передохнуть. Боль Княгини притуплена. Встать мешает не она, а разорванная плоть. Но она делает это, машинально переставляя ноги. Разум занят совсем другим: что она только что видела? Что за ужасающая и… прекрасная картина? Почему она вдохновляет, а не ложится на душу тяжестью?

Эти судьбы. Чувства, которые она до сих пор не испытывала. Её спокойная жизнь, лишённая опасностей, не подпускавшая к Княгине и тень горя Королева. Сколько в них жизни, пусть искалеченной, но полной и настоящей жизни. То, чего у неё никогда не было, о чём она стыдливо мечтала, понимая всю глупость своих желаний. Пережить то же самое, чтобы быть живой. И теперь она это ощущает всё это.

В голове так чисто. Вокруг теперь свет от огня - паутина горит и падает. Горит стекающая кровь. Но это не важно. Важно - найти отсюда выход, чтобы продолжить жить. Шахматы - игра посреди колосистого поля. Пауки сыплются с проявившейся фигуры Королевы перед ней. У неё в руках меч. Окровавленная рука прикасается к камню, принимает оружие, которое может её спасти. Раны затягиваются - это чувствуется больнее. Но эта боль так приятна. Обещание: не встать в тот ряд, выйти из него и повести назад тех, кто пойдёт. Силы возвращаются к Княгине, на душе почти невыносимая легкость. Лезвие меча переливается разными цветами, так же как и глаза Короля Пауков. Княгиня готова бороться. Бороться изо всех сил, которых не хватает даже на то, чтобы сдаться.

Мойр хромает, будто заржавевшая механическая машина. Приближается к ней. Плавится на ходу, его рык больше похож на старческое хлюпанье. Монстр пытается возвыситься над ней. Он раскрывает клешни и поднимает лапы. Навстречу им поднимается меч - лёгким, свободным движением.

Острие проходит по брюху Короля пауков. Грохот гигантского тела разносится по Бездне. Последние мосты рушатся. Остаться здесь - не судьба Княгини. Как не было судьбой и остаться с Королевой. Никто не отнимет её жизнь, не заставит остановиться. Она сама выберет, по какой дороге ей суждено идти. Она изменит себя сама, оставшись прежней.

Глаза Мойра тухнут. Тускнеет и слабеет источающийся из них свет. Он пропадает совсем - пустые и белые глаза. Княгиня смотрит в них с жалостью. Наверное, жалость к убитому врагу - лицемерное чувство. Но это не значит, что оно не искреннее. Взгляд поднимается ввысь.

Как много света стало вокруг. Земля покрывается зеленью и цветами. Стебли быстро растут и поднимаются вверх, распускаются бутоны. Не слышно шуршания тысячи пауков. Стало мирно и тихо, словно в Ночном саду на западе владений Королевы. Княгиня подошла к дыре, ведущей к выходу из Бездны, излечившей её от уныния. Меч плетётся по траве в руке рядом. Как подняться наверх?

Скрип мёртвых конечностей заставил обернуться. Мойр точно был мёртв, но его труп шевелил челюстями и лапами. Вдруг вернулось шуршание тысячи маленьких ножек. Армия мелких пауков выстраивала лестницу из паутины, как ту, что вела бы на чердак в поместье Княгини. Лестница вела вверх.

Путь наружу будет долгим и трудным. Но всё это паломничество в Бездну стоило того, чтобы его пройти. Сейчас Княгине намного лучше, чем было всегда до. Шахматный Меч будет с ней – он напоминание о пережитом и защита от него. Осталось нанести визит к Королеве в Подзвёздный дворец.

***

Холодно. Дверь на балкон распахнута, колкий осенний ветер не щадит. Что-то различить можно только в слабом свете луны. Девушки лежат на постели вместе, пытаясь укрыться слишком малым для этого пледом. Длинные волосы Оли путаются в тонких пальцах Даши. Три месяца тянулись долго, но не оставили следов в памяти.

– Скажи, тебе со мной легче? – голос Оли раздаётся тихо.

Ладонь художницы на секунду застыла, но затем плавно вернулась к прежним движениям.

– Мне с тобой хорошо.

– Ты уверена? – тело перевернулось с бока на спину, они встретились взглядами, – как тебе сейчас твоя жизнь?

– Зачем ты заводишь эту тему? – голубые пряди щекотно прошлись по лицу Оли, когда Даша отвернулась в сторону и убрала руку.

Для чего она напоминает ей о том, что у неё всё плохо? Разве нельзя насладиться моментом? Руки соединились на плечах, Даша легла на противоположный бок. Рядом с Олей она всегда чувствовала себя никчёмной. Неужели ей плевать на проблемы Даши? Как будто она считает, что её девушка страдает из-за херни.Это невыносимое бесконечное унижение.

– Мне интересно, что ты чувствуешь. Я беспокоюсь за тебя, – Оля пододвигается ближе с растерянным лицом.

Она опять её обидела. Боже, только не снова! Оля уже проклинала себя за то, как она каждый раз, пытаясь просто помочь, делала ещё хуже. Но ведь ей тоже тяжело, почему Даша не понимает? У её девушки не бывает хорошего настроения и Оля не может отделаться от мысли, что она виновата в этом. Это же тоже давление, жить с ощущением вины, в страхе сделать что-то не так и всё испортить.

– Мы столько раз говорили об этом, – чужая рука только прикоснулась к голове Даши, она откинула ей в сторону, – Я уже всё говорила. Ты ведь знала с кем начинаешь встречаться.

– Ты была тогда другой, – может, не совсем правильные, но искренние слова, прошептанные Олей с опаской.

Повисло молчание. Сказанное нужно было переварить – Дашу они выбили из реальности. Это реально было сказано? Оля облокотилась на стену в углу. Ей становилось плохо, глаза плавали по комнате, начинала подниматься тошнота.. Ну ведь правда же была другой! Это радикальная мысль, она звучит банально и глупо, но она есть в её голове. Что теперь, игнорировать её?

Поймала себя на мысли, что думает, как Дима. Было бы интересно узнать – как он там сейчас и почему до сих пор не выложил те фотографии, если бы место в жизни не занимали более тяжёлые проблемы. “Плохо” превратилось в перманентное, застывшее как и сама жизнь, состояние. Почему так происходит? Они же любят друг друга.

– “Другой” значит, да?! – внезапный взрыв, – ты с самого начала знала, что я очень депрессивна, а теперь будешь обвинять меня в этом?!, – голубые волосы взъерошились, когда Даша резко спрыгнула с постели.

Какое злое лицо и обиженное лицо… Смотрит на Олю и чего-то ждёт. В горле поднялся ком. Говорить необходимо, но больно.

– Я ни.. не обвиняю тебя, почему ты так считаешь? – слабый голос, Оля пытается сохранить самообладание, – Я не хочу, чтобы ты грустила. Когда тебе плохо, мне тоже хуёво.

– То есть ты говоришь, что мне грустной быть нельзя, так? – нервный смех, Даша начинает потерянно бродить по комнате, прикладывая ладонь к лицу.

– Нет, почему ты всё утрируешь?! – пробился крик, голос сорвался, – Мне тоже постоянно плохо, но когда я вижусь с тобой, я стараюсь быть позитивной, чтобы не наваливать на тебя свои проблемы. Чтобы хотя бы попробовать сделать тебя счастливой.

Ответа сразу не последовало. Даша продолжила наворачивать круги по комнате. Смотрит на Олю с улыбкой и пробивающейся слезой. Что-то хочет сказать, но не может. Разводит руками. Нашла на столе пачку сигарет, села на стол и закурила.

– Хорошо, – зажигалка звякнула, упала обратно на стол, – значит я наваливаю на тебя свои проблемы? Это ты хочешь сказать? Что я делаю тебе плохо?

– Нет-нет-нет…

– Я никогда не просила тебя решать мои проблемы за меня! Ты вечно пытаешься меня исправить! – долгая затяжка, поправила взъерошенные волосы, упавшие на глаза, – почему ты не можешь просто посочувствовать? Ты только постоянно подтвержаешь, что я какая-то не такая, неправильная…

– Я не хотела этого, я не думала, что ты воспринимаешь это так… – слова лились сами собой, Оля уже не особо даже представляла, что именно она хочет сказать.

– Ты могла спросить! Просто правильно выразиться, – на лице у Даши наливались слёзы, – “Даша, а как там твои картины? Даша, почему ты не знакомишься с другими художниками? Там можно было вписаться в выставку, почему ты не сделала этого? Ой, пойдем в это место, я познакомлю тебя с крутыми успешными чуваками, смотря на которых ты ещё сильнее загонишься!”

Даша встала со стола, подошла к окну у балкона. Оля понимала верно - она не хочет показывать слёзы, ещё раз доказывать свою слабость. Крик закончился, она заговорила тихо и жалостливо:

– Каждый раз, когда ты говоришь нечто подобное, я чувствую себя ещё большим говном и желание что-то делать в своей жизни тоже пропадает ещё сильнее. Ты вообще понимаешь, что если я так со всеми буду знакомиться, то буду в твоей тени. Будто я не самостоятельна. Они мало того, что не примут меня из-за ужасных картин, я не смогу войти в их компанию, потому что я “друг друга”.

– Ты надумываешь, Даш…

– Я так чувствую!

Разговор снова ненадолго поутих. Даша, кажется, судит несправедливо. По отношению к себе и к другим людям. Почему она так ненавидит себя? Почему она так не любит других людей?

– Ты несправедлива… Ты говоришь так, будто мир ненавидит тебя.

– Потому что мир – говно. И люди – то же.

Парировать это Оля не может. В конце концов, всё упиралось именно в это. Жизнь - говно. Это убеждение, а не факт. Но убеждения формируют нашу жизнь даже сильнее, чем факты. Оля просто хочет быть счастливой.

– Я тоже “говно”? - хотя бы нужно попытаться, – ты никогда не спрашивала, что чувствую я… Ты всё время говорила только про себя. Даже когда я читала тебе свои стихи, тебе было неинтересно.

– Потому что ты всё время молчишь, – она снова перебила, как больно, – Я не могу адекватно слушать твои стихи, потому что сразу загоняюсь. Это убивает меня. А ты всё время говоришь, что я замкнутая, но, по-моему, ты ещё более замкнутая, чем я. У тебя много знакомых, но не друзей. Ты никому не говоришь о том, что чувствуешь. Я надеялась, что если откроюсь тебе, ты откроешься мне.

– У меня был хороший друг, – слова прозвучали как режущий меч.

Этот взгляд… Он разочарованный? Даша снова молчит, думает. Смотрит на Олю, как на ребёнка. Как же это подбешивает. Почему она не воспринимает ей чувства и слова всерьёз? Она просто пытается понять, что происходит между ними. Что происходит с ней самой.

– Он мне не нравится, – бычок потушен и кинут в пепельницу, Даша снова подходит к кровати, – я боялась, что он помешает быть нам вместе. Может, это глупо… Но ты сама решила, что с этим делать. Я ничего не просила.

Снова отошла, подошла к столу, стала рассматривать лежащие на нём в беспорядке предметы. Сигареты, пепельницы, книжка Гёте, блокноты со стихами, ожерелья, беспальцевые перчатки, наушники, листки с заметками Нет, слишком хорошо. Всё говорит о деятельности, какой-то слишком живой силе. Даша отвернулась.

– Ты меня всё ещё любишь? – глаза не смели подняться и встретиться с взглядом Оли, смотрели в пол, она боялась ответа.

Оля сама не понимала, почему медлила. Почему ответить так сложно? Да, конечно, она любит… Но это очень больно. Она будто с каждым днём всё дальше уходила от своей жизни и отдавала её уже мёртвой художнице. Хочет ли она продолжать так жить? Нужно отвечать, иначе тревога превратится в панику. А может это всё можно как-то решить? Может, счастье ещё возможно?

– Я… Я вас любил, любовь ещё (возможно,

что просто боль) сверлит мои мозги.

Всё разлетелось к чёрту на куски…

– Оля… - для Даши это было похоже на издевательство.

– Я застрелиться пробовал, но сложно

с оружием. И далее: в виски…

– Оля, пожалуйста, прекрати!

Она замолчала. Слова стихотворения сами лились изо рта. Это издевательство, да. Но это и правда.

– Даш… Я устала так жить, – Оля наконец встала с кровати, подошла к Даше вплотную, – давай уже сделаем то, что хотели изначально. Мы уже насладились нашим счастьем и затянули с реальным делом.

– О чём ты говоришь? – Даша правда не понимала.

– О том, что ты мне предлагала. О пяти или больше этажах свободного полёта, которые окончат наши страдания.

Ужас. Это чувство охватило Дашу. Надежда на то, что счастье когда-то может быть достигнуто, окончательно покинула её. Глубоко в душе она надеялась, что они могут вытащить друг друга из этого болота. Всю свою жизнь она жила с ощущением глобального провала. И наконец увидела свет в лице Оли. Но, похоже, он был ложным. Похоже, жизнь действительно говно и ничего не стоит.

– Я люблю тебя, Даш. Если это единственный вариант, при котором мы сможем остаться вместе, то пусть будет так, – руки Оли захватили Дашу в объятия.

– А каков другой вариант? – голос девушки задрожал.

– Я не хочу других вариантов.

Без Оли эта жизнь станет совсем невыносимой. Это произойдет в любом случае. Будет Даша одна или вместе с кем-то. Пусть лучше уж вместе. Это хотя бы будет романтично. Даша положила свою ладонь на голову девушки. Слёзы постепенно уходят.

– Закончим дела и сделаем это. Завтра или послезавтра. Я знаю один недострой, где красиво садится солнце. Хорошо?

– Прекрасно, – Оля чуть отодвинула голову Даши, чтобы видеть её лицо.

Какое же оно у неё красивое. Как сладки её губы в поцелуе…

***

Мир на поверхности был совсем иным, нежели она помнила. В первую очередь, ветер. Сильнее обычного, холодный и колкий. Слабое, поблекшее солнце, которое не греет. Природа взяла своё - что было садами, стало дикими чащами. Острова плавали в воздухе сами по себе, ибо паутинные мосты были разрушены. С неба по неизвестной причине падал белый пепел. Всё казалось усопшим.

Княгиня медленно переставляла ноги по земле, волоча за собой Шахматный меч и непонимающе осматриваясь вокруг. Что здесь произошло? Что могло случиться? Смутное ощущение тревоги снова появилось в душе. Медленно и тупо она направлялась к Подзвёздному дворцу. Только один человек мог объяснить ей ситуацию. Человек, которому она всегда доверяла безмерно. Королева. Но там ли она сейчас?

Голова заполнялась, как чаша ядом, дикими мыслями: она причастно к этому. Пока этому нет никаких подтверждений, но есть нарастающее чувство не вины, нет, – ответственности. Но даже так Княгиня чувствовала себя спокойно и уверенно. Если будет нужно, она примет все последствия.

Обычно путь до дворца, как и в любую точку Осколков Высочайшей горы, был приятным и лёгким. Но сейчас приходилось ждать, когда острова будут пролетать рядом друг с другом. Прорубать себе путь сквозь заросли Шахматным мечом. Делать костры, вздыхать, когда остров, на котором ты сидишь, движется в противоположном от цели направлении. Утопия превратилась в насмешливое испытание. В пересобирающий себя лабиринт без стен. Даже неизвестно, стоит ли Подзвёздный дворец на своём прежнем месте.

Это путь в никуда. В темноту неизвестности. Пустая, пропащая прогулка по полю без тропинок. Рядом постоянно слышно, как кто-то ползёт, клюёт, журчит, шуршит листьями - живость существовала, но не показывалась. Она была похожа на раздражающую галлюцинацию. Но не было испуга, Княгиня продолжала свой путь, стряхивая белый пепел с лица.

Чем дальше, тем яснее становилось: земля носит в себе порчу, отпечаток ведьмовства. Проклятия, разрушающего эти земли и отравляющее жизнь вокруг. Но этого не может быть. Просто не может… Королева бы такого не допустила. Эта мысль была чёткой и неоспоримой. Даже не смотря на то, что знакомые земли предместий Подзвёздного дворца являлись перед ней с увядшей травой и чёрной землёй, подобно той, что была у Бездны. И чем ближе раньше был остров, тем больше сомнений он наводил на разум. Наконец, спустя долгие скитания, Княгине открылся вид на дворец, увитый ныне увядшей омелой. Теперь их разделяет только широкий ветхий мост из древесины.

“Раньше, здесь всегда был свет…”. Бывшая паломница застыла в опустошении духа. Последние надежды были разрушены. Дворец без крыши, стен и дверей, над которым даже днём сияют звёзды. Сияли. Висящие в небе на разных уровнях деревянные платформы-комнаты, будто выросшие естественно, украшенные зеленью. Заросли. Доски сгнили, повсюду видно запустение. Всегда горевшие свечи - потушены. Ни одного ворона вокруг. Подзвёздный дворец постепенно умирал, его части разлетались вокруг.

– Вас давно здесь не было Княгиня, – голос прохрипел сзади.

Испуг, быстрый поворот. Моментально вынутый Шахматный меч застыл в воздухе перед Старым Вороном. Дряхлым, больным и озяблым существом с раненым крылом. Но вороны не говорят. Они слишком мудры, чтобы говорить. Что происходит?

– Вороны покинули эти места, – отвечал Старый ворон на незаданный вопрос, – отчаяние Королевы-Ведьмы уничтожит Осколки так же, как уничтожило Высочайшую гору в первый раз.

Птица взмахнула крылом, стряхивая навалившийся на тело белый пепел. Ворон не смотрел на Княгиню. Его угрюмые гордые глаза озирались вокруг, будто пытаясь запечатлеть что-то недолговечное, но прекрасное. Что он имел в виду? Почему назвал её обожаемую Королеву – Королевой-Ведьмой? Нет, это невозможно… Нет, почему — почему это случилось? Княгиня не могла осознать и принять случившееся. “Вас давно здесь не было, Княгиня”. Но как долго? Она не представляла – слишком много времени пройти не могло. Ведь девушка даже не постарела… Плечи опущены вместе с мечом. Потупленный взгляд впивался в землю, пытаясь уложить всё в уме.

Почему Королева сдалась? Какую боль она испытывала ранее и испытывает сейчас. Эти вопросы будто били её по лицу. Чувство вины охватывало её разум своими щупальцами и восседало на мозгу, как на троне. Теперь не было сомнений. Это всё она. Бывшая уверенность в готовности принять последствия сменилась страхом. Нежеланием видеть расстроенную, разочарованную любовь из прошлого, ожидаемой болью от сыплющихся проклятий с её уст. Княгине не хотелось испытывать этого, но это было уже неизбежно. Она должна пойти навстречу судьбе, которую сама себе выбрала. Столкнуться с её ударами.

– Идите, Княгиня – пробуждающий неприятный хрип – мне не для кого хранить более слов, но мои вам сейчас не нужны. А Королева-Ведьма ожидает вас уже несколько десятилетий. Вам есть, что обсудить.

Ворон не повернулся в её сторону. Она до сих пор не могла осознать происходящее, чувствовала слабость. Княгиня шла в потуплённом состоянии, даже не смотря под ноги на опасные щели в мосту и лестницах. Её взгляд был сконцентрирован на самой высокой платформе. Той, на которой расположилась беседка из белого клёна. Где горел единственный слабый огонёк в этом месте.

***

Не отвечает. Два дня уже. А в сети была… Стакан опустошается до дна. Горькое, как надо. Надо покурить. Дверь бара захлопнулась чуть не прижав подол пальто Димы. Стужа-сука. Уже чувствуется ледяное дыхание зимы. Конечно, как бы оно не чувствовалось, лёгкий снег валит с неба и налипает на уличную грязь. Ладно, хоть солнечно пока. А вот дешёвая зажигалка никак не хочет давать огонь.

Как же встретиться? Надо ведь обговорить вопрос, а то без разрешения нехорошо. Наконец затянулся, хорошо. В Ульяновске живёт около шестиста тысяч человек. Творческая тусовка здесь узкая, сравнимая с населением большой деревни. Встретить знакомого, просто идя по делам, – обыденность. Подошва купается в лужах, волосы мокнут, под пальто только рубашка. Ничего, пока терпимо, можно даже прогуляться. Только куда идти?

Фотограф всё ещё не представлял, где сейчас можно найти Олю. Чёрт побери, всё уже сделано, проект готов, осталось его только представить широкой публике. Что он отмечает тогда, если не может делать это со спокойной душой? Какова вероятность… Может она равна проценту алкоголя в выпитом пиве? Глупая мысль. Надо взять второй стакан. А ведь он шёл просто проветриться, подумать. Но как тут думать, когда ответ ждёшь уже неделю. Так каков шанс встретить Олю сегодня вечером?

Зашёл обратно, сел за стойку. Откинулся на спинку деревянного высокого кресла. Надо продумать план действий. Вокруг играла музыка, знакомые лица пили в антураже славяно-языческого бара

– Катя! Дай ещё гречишного, – кинул фразу барменше в дальнем углу.

– Секунду! – подошла, приняла оплату, – а ты сегодня больше, чем обычно, пьёшь. Деньги появились?

– Ты недооцениваешь мою финансовую грамотность, – принял стакан в руки, чокнулся со знакомым издалека, – я отмечаю.

– Повод? – села неподалёку.

Только бы не начала спрашивать про “Невыразительные порезы”. Дима сделал намеренно долгий глоток, думая, как ответить. Барменша Катя была одной из моделей в переосмыслённом проекте.

– Закончил большое дело, – завуалировал, но не соврал, – теперь думаю, как связаться со знакомой, с которой его начинал.

– А как же… – её окрикнул другой бармен, новый заказ, – так я не закончила, сейчас вернусь!

Эх, блять. Наверное, стоило спросить у Оли всё сразу, как эта идея пришла в голову, но пришла она уже после ссоры. Большой фотопроект… Какой смысл ради одной коллаборации так заморачиваться – обустраивать локацию, подбирать костюм, писать сразу несколько стихов к разным фотографиям? Выхлоп околонулевой. Поэтому некоторое время побыв в забытье, он всё перепридумал. Много моделей, разные локации, костюмы, свет и цвет, стихи нескольких поэтов к целой пачке фотографий. Но центральный образ, конечно, сохранён за Олей. Осталось только обсудить это с поэтессой, а то начинали же они делать всё вместе. Дима достал печатную версию.

“Невыразительные порезы” выглядели как небольшая книжка альбомного формата, с твёрдой обложкой и качественной бумагой. Открыл на странице с Олей. Знакомые фотографии. Рядом стих:

Ветер чёрной песней вьётся,диких слов её никак не разберу.Сны закончились в колодце,ветви в окна тихо бьют беду.

Ночь обманом ходит по умам,душу на цепях ведёт к весам.Сердце бьётся в тишине,ты скажи: когда и где?

День и ночь – в ушах набат,шью костюм – покамест, маловат.Гостя жду у сломанных ворот.и страшусь, что не придёт.

Нормальные же стихи, даже хорошие, по его мнению, – чего она переживает? Может Даша говорит ей… А, впрочем, похер, её дело. Пройденный этап. Дима отошёл от этого. Со своей болью он справился, нашёл свою компанию, в которой был принят. Душа была спокойна. Теперь гложило другое чувство: затхлось и обыкновенность существования. Слишком спокойное течение жизни. Глупо, но хотелось снова каких-то страданий, сильных эмоций, какого-то катарсиса из прочитанных им греческих пьес. Но, в целом, Дима доволен тем, как всё есть сейчас. Только вот этот вот сраный проект!

– Это что – фотки?! – вернулась барменша, сразу устремив взгляд на альбом, – ты говорил, что они не доделаны!

Каждая из моделей уже раз пять точно спросила: когда можно будет увидеть фоткт. Дима всё медлил. Блин, это же большой шаг в творчестве и для него, и для Оли. Почти новая жизнь, но ей мешает такая глупая ситуация.

– Да, это они. Можешь посмотреть, – перевернул книжку и подвинул к Кате, – выйдет скоро.

– Когда? – оторвала взгляд от фотографий, моментально и пытливо, – уже два месяца прошло.

– Такое долго делается, знаешь ли, – люди порой не понимают, что это непростой процесс, – я эти два месяца только и делал, что ночами обрабатывал фотографии, а потом ещё верстал сборку, чтобы это всё красиво оформлено было ещё…

Запнулся. Всё равно это оправдание. Проблема-то совершенно не в этом. Сделал ещё глоток.

– Это не говоря уже об остальном. Теперь надо только поговорить с Олей.

– Так а чо вы не говорите? – непонимающая, иронически недовольная гримаса, – что мешает?

– Мы несколько повздорили, – Дима не видел смысла скрывать.

– Так встретьтесь и помиритесь.

– Сначала бы встретиться, а то она хуй знает где, – через силу залпом допил пиво, – Спасибо за выпивку. Потом напишу.

Дима положил альбом обратно в сумку, рядом с фотоаппаратом. Надо тоже начинать пить дома и реже, как Оля, там вопросами никто не настоебенивает. Разворошила Катя и без того беспокойное гнездо в голове. Домой фотографу не хотелось, там срач. Куда теперь идти? Где искать эту Олю? Снова закурил.

Солнце ещё не село, но скоро будет закат. Снег всё ещё падает. В этом можно даже отыскать что-то красивое. Особенно, если использовать правильные настройки в камере. Неподалёку есть заброшка, на которой он не бывал, но много о ней слышал. Там можно попробовать сделать пару снимков. Там когда-то хотели делать и “Невыразительные порезы”... В конце концов, не зря же он фотиком сегодня рискует, ходя с ним по скользким улицам.

Главное не упасть. Только бы, блять не упасть. Под ногами непонятно что, – не стоило в школе всё таки забивать на нормативы по прыжкам. На улицах уже никого, стрёмно. Ни чёрта, ни ангела – только голые деревья, отражение лучей в лужах, тихий ветер, гнавший падающий снег, разваливающаяся историческая застройка, сигарета в зубах и свои мокрые ноги.

Ну душе снова нарастала пакость. Шаткость заполняла тело. Что-то должно произойти. Это чувство было и раньше. То усиливалось, то утихало. Сейчас Дима просто осознал, что испытывает это. А раньше не замечал. Он вошёл в пустой двор недостройки. Здесь должно было быть двадцать этажей, но построены всего тринадцать - и те без окон, голый бетон. Даже в таком виде она страшно нависала над всем остальным районом из маленьких частных домишек и ларьков. Жизнь должна скоро рухнуть, либо прийти к новым вершинам. Невидимое распутье, как у этого здания, только без участия коррупции. Вошёл внутрь, включил фотоаппарат.

Встрепенулся. Только в относительном тепле Дима понял, что уже немного замёрз. Стряхнул с себя снег, вытер мокрое лицо. Вокруг строительный мусор, вроде досок, оставленной краски, иногда инструменты и мешки с песком. Мда, прямо бери и сам достраивай. Фотограф, держа наготове своё орудие охоты, акуратно поднимался по лестницам без перил, от этажа к этажу. Везде одна и та же картина. Увеличивается только опасность от падения, при хождении по деревянным балкам. Иногда он заходил в какие-нибудь квартиры. В них царила картина несвершившейся жизни: подготовки к тому, чего уже не будет. Там встречались порой занятные граффити, но чаще похабщина и тоже небезынтересная. Когда ей была исписана вся стена, то это выглядело словно наскальная летопись всех произошедших здесь низостей.

Из комнаты с одной из таких летописей Дима вышел на балкон. Постоял, полюбовался в тишине на вид, закурил. Фоткать его не стал, ничего особенного здесь нет. Хороших снимков он уже наделал. Некоторые и правда неплохие.

Настроение даже улучшилось. Дима закрыл глаза. Звуки ветра, продувающего здание, тление сигареты, шорохи, обрывки чьих-то фраз с верхних этажей – всё это, говоря торжественно, возвышало душу. Обрывки чьих-то фраз… Каво?

Фотограф открыл глаза. Послышалось? Нет, снова неразборчивый разговор, откуда-то сбоку. Женский голос. Дима стал искать глазами – неясная фигура стола на последнем, открытом этаже, ставшим крышей. Два голоса. Автоматически достал камеру, посмотрел в видоискатель, увеличил изображение… Сработал рефлекс - палец сам нажал кнопку затвора. Щёлк.

Даша стояла у края последнего этажа, опершись на парапет. Длинное коричневое пальто, под ним довольно простое чёрное платье. Взгляд прикован к пропасти этажей, что оканчивается чистым снежным полотном. Ветер треплет мокрые от снега голубые волосы. Она представляла это совсем не так.

Они действительно хотят это сделать? Вздох. Почему, когда они уже почти дошли до конца, всё выглядит так глупо и нелепо? Даша посмотрела в сторону. Чуть поодаль, боясь подходить совсем к краю, ёжится от холода Оля. Курит с нервным лицом. Синяя лёгкая куртка, совсем не по погоде. И шапка какая-то у неё дурацкая… Пусть она уже что-то решит, а это надоедает.

– Перед тем, как… – Оля замялась, приложила руку к лицу и сделала затяжку, – ты сама, точно этого хочешь?

Прошла почти неделя. Голова, по крайней мере у Оли, с тех пор охладела, как и сама погода. Стало страшно. Это действительно нужно? Но ведь они уже дали обещания, прозвучали такие красивые слова. Отступление казалось слабостью. Но лишать себя жизни тоже будет глупо. Хотя перед кем и за что стыдиться?... Нужна уверенность – неважно на что из этого, но её не было.

– Да, – Даша соврала, она не знала, – даже если сейчас у меня есть сомнения, то потом я снова захочу этого. Зачем возвращаться на круг?... Ты не передумала?

– Я… Я не знаю, я не уверена, – она не хотела разочаровывать девушку, – мне нужно чуть-чуть подумать. Прости меня, пожалуйста, прости.

Голова у Оли шла кругом. Голос сдавился и, кажется, подступали слёзы. Она не хочет подводить в последний момент, оставить Дашу одну. Что за ужас вообще происходит? Ноги трясутся, она села на бетонный блок неподалёку. Как до этого дошло? Паника. Даша смотрит. Смотрит с усталым и жалостливым взглядом. Не-нет-нет, только не так… Это всё неправильно.

Какая нахуй разница, просили его вмешиваться или нет? Пыль под ногами Димы взлетала вверх. Они и не попросят, прыгнут просто и всё. Фотограф бежит на верхние этажи – совсем недалеко, но на счету каждая секунда. Так что похер на то, как это выглядит со стороны. Дима себя особо хорошим-то человеком никогда и не считал.

Чуть не провалился в проём между этажами на лестнице, поскользнувшись на мокрой подошве. Может, в другой раз он бы испугался, но сейчас об этом некогда думать. Сейчас – если он переживает, то он имеет право попробовать. Если его прогонят с позором, то стыдно не будет.

Не стыдно переживать за близких людей и совершать при этом ошибки. Добежал до входа на крышу, дикая и ужасная одышка. Похер. Разговор девушек стал различим. Уже хотел подбежать к ним… но какое-то чувство остановило. Мысль, о том, что может быть дальше, о том, пугает его… Он не решился подойти.

Что теперь? Рука потянулась сама потянулась к камере. Зачем?.. Может, чтобы запечатлеть нечто безумное и потому сакральное. Сел у края выхода в тени, прижавшись к стене. Тут их даже видно. Щёлк.

Девушки стояли молча.

– Ты же знаешь, Оль, я никогда просила тебя идти за мной, – Даша села на парапет, спиной к пропасти, – Но без твоей помощи я, наверное, могла бы и не дойти до цели…

Художница отвела отстраненный взгляд. Что она имеет в виду? Оля не может нормально думать, сердце стучит слишком быстро, мысли бегают в разные стороны. Даша видела это, но думала не об этом. Настроение становилось всё хуже и хуже.

– Пожалуйста, не заставляй меня снова метаться, – Даша скривила лицо, – просто реши уже, скажи что мне делать.

– Ты хочешь, – слёзы полились незаметно, Оля протёрла мокрую холодную щёку, - чтобы я сделала выбор за тебя? Почему ты – сейчас – перекладываешь ответственность?

Разум стал понемногу проясняться, отдельными моментами, не охватывая всю картину, а лишь её часть. Ту, где они просто спорят, но не готовятся совершить совместное самоубийство.

– Ты постоянно это делаешь, нет? – натянутый смешок, – ты всегда подстёгивала мою неуверенность к реальному действию. Всегда додумывала за меня то, насколько мне плохо.

– Я не… я не хотела этого, прости, – поэтесса осторожна начала подходить ближе, боясь сделать что-то не так, – я никогда не хотела тебе зла… Прости! Прости меня, я не думала, что это влияет так!

– Пожалуйста, Оля, хватит, – неожиданно ласковый шёпот, – я тоже ослепла от нашей любви, я тоже виновна перед тобой.

Даша перехватила её руки и чуть повисла в воздухе. У Оли перехватило дыхание, она не решилась продолжить. Голубые волосы её девушки повисли вниз и теперь ещё сильнее развивались по ветру. А сама она смотрела на Олю снисходительно и нежно, ожидая её действий.

– Даш, всё это ещё можно решить…

– Можно, – тихий, как молитва, ответ, – но я устала, я не хочу. Сейчас я начну падать вниз, а ты можешь либо полететь со мной, либо отпустить меня. Ты должна решить.

– Стой, нет, давай поговорим! – Оля не была готова к такому выбору.

Щёлк.

Дима небрежно откинул камеру и бешено побежал к краю крыши.

***

– Моя Королева… Я вернулась.

Доски беседки из белого клёна проскрипели под ступнями Княгини. Гнилые, чёрные отсыревшие доски чуть не разваливались под её шагами. Шахматный меч оставлял за собой острую линию. Сквозь ажурную крышу, выполненную под паутину, продолжал падать пепел. Рядом, на маленьком столике, стояла догорающая свеча, сейчас же потухшая.

Какое у неё изнемождённое тело… Иссохшая бледная кожа, худоба до костей. Белесые седые волосы были лишь тенью своего некогда живого и горящего алой краской прошлого. Королева-Ведьма с лёгким шрамом на лице ютилась на ветхом кресле, облепленного ветвями белого клёна. Они же обвивали тело, слабое и желавшее этого, превращаясь с ним в единое целое. Нет, она не постарела, но и уже не была молода.

– И теперь ты довольна? – первые хрупкие слова после стольких лет молчания посыпаны обидой и болью.

– Я… – чувство стыда сдавливало горло, – я чувствую себя лучше, но я не хотела… Как вы, моя Королева?

Княгиня отвела свой взгляд. Нет сил смотреть на её лицо… Ведь это несправедливо. Княгиня не должна чувствовать вину за то, что другим не по нраву та тропа в жизни, по которой она идёт только одна. В конце концов, Королева должна была принять чужое решение, проявить уважение к её свободе. Но ведь Королеве больно от этого выбора, она страдает от действий Княгини. Это просто подло…

– Как я… Сначала рыдала, билась в истерике, когда ты покинула меня – хозяйка Подзвёздного Дворца начала медленно подниматься кресла, разрушая ветхие ветви белого дерева с громким хрустом, – ежечасно металась от отчаяния к гневу. Но мои силы истощались всё больше и больше, – она поднялась на ноги, несколько сутулясь и качаясь от слабости в ногах, – Паника прошла, но боль оставалась прежней…

Мышцы лица Княгини подёргивались от напряжённости мыслей и нарастающего страха. Каждое слово било по душе как капля по спокойной воде, вызывая волну сомнений.

– Я начала ведьмовать, пыталась переворотить мир и разворошить бездну. И впустила её в остальной мир. Я стала Королевой-ведьмой… из-за тебя. Мир стал чахнуть, а тебя я так и не нашла, – накопленные за долгое время слова отзывались злостью, тихим эхом разносились по Осколкам Высочайшей горы, оставляя разрезы и трещины в камнях и островах, – Я не могла простить тебя за это. И не могу простить до сих пор. Почему ты ослушалась меня, Княгиня?, – перешла на крик, – Что ты нашла там, чего не смогла дать тебя я?!

Взгляд Княгини всё ещё был направлен в сторону от лица Королевы-Ведьмы. Всё ещё не могла ответить, переводила дыхание и собиралась силами. А в этот момент краем глаза видела, как уже и так полу-разрушенный мир трясётся по настиком гнева её владычицы. Неутешительная мысль.

Королева – источник катаклизма.

– Впервые за долгое время, – повернулась к бледному лицу, по которому текли слёзы, – я почувствовала, что принадлежу сама себе, а не кому-то другому. Я наконец узнала что-то, кроме вас, Королева. И это было прекрасно… до того момента, пока я не увидела, что с вами стало.

– Я не могу без тебя, Княгиня. Ты единственная, кто у меня остался, – она дала волю слёзам, – Наше счастье могло быть вечным, почему оно не нужно тебе?

Руки девушек легли на спины друг друга. У Княгини не было правильных чувств для этого момента. Ни счастья, ни горя, полной вины, ни решимости для спора. Лишь всецелое сожаление, не о содеянном, но о сложившемся. Без слёз. Сожаление о том, что она не может отпустить свою Королеву-Ведьму, как бы ни хотела.

– Мне грустно от того, как вы относитесь ко мне, – тихо на ухо продолжила Княгиня, – От того, что вы не можете быть счастливой без меня. От того, что не могу спокойно принять ваши страдания. От того, что вы держите меня и мне так нравится это.

Сзади слышался хлип. Княгиня прислушалась к нему и слаба ухмыльнулась от того, какая шалость ей пришла в голову. Она вынула Шахматный меч, перевела его за спину Королеву, чтобы видеть своими глазами. Её любовь не отреагировала, только продолжала сжимать Княгиню сильнее. Это может и не сработать, но… Но должно. Это нужно сделать - сейчас или уже никогда.

– Однако, признаться честно, – Княгиня поднесла острие меча к вене другой руки, – я не смогу так жить. Я слишком полюбила свободный полёт, чтобы снова лезть в пусть и в золотую, но клетку, – из ровного надреза по чистой коже начала струёй литься кровь, – поэтому, моя Королева, пока мы так счастливы…

– Пусть так, – Королева проронила согласие сквозь выдох.

Яркая кровь падала на доски из белого клёна и под ногами зарождалось пламя. Оно быстро расползалось по сухому дереву, охватывая пространство вокруг смирившихся с судьбой девушек. Княгиня думала о том, как ложно обманывала себя надеждой на новую жизнь. Королева повторяла про себя, что не могла иначе, что хотела бы всё исправить, но не в силах. И даже воздух вокруг них поджигался и огонь распространялся во все стороны Осколков Высочайшей горы. В последний раз Княгиня сказала на ухо своей погибельной любви, что она не виновата. Что, в конце концов, каждый сам делает этот выбор.

Они погибали вместе, не чувствуя горящих тел, не думая о них, не замечая, как жизнь уходит из них. С ними в разростающемся бурей пламени погибали и Подзвёздный дворец, и острова вокруг, затем и острова дальние с садами кущами, и Старый Ворон, ожидавший такого конца, но опечаленный им, и поместье Княгини с колосистыми полями, где они когда-то играли в шахматы… Осколки Высочайшей горы превратились в безлюдное место с парящими в воздухе камнями, лишь на которых и были запечатлены вечные тени бывшей жизни.

***

Она не отводила взгляда от своей ладони. Только что в ней была другая - такая тёплая, с тонкими пальцами, на одном из которых было серебряное кольцо. Как будто мгновение назад. А теперь лишь тишина…

За миг до того, как она отпустила руку, в голове пронеслись бесконечные воспоминания – о том, что ещё не случилось, но вполне может. Столько удивительных и счастливых моментов. И девушке не хотелось их потерять.

– Оль, надо идти, – неизвестный голос заставил пробудиться.

Девушка обнаружила себя сидящей на коленях посреди всё той же бетонной плоской крыши. Тело изныло от боли и замёрзло, чувствовалась лёгкая тошнота. Всё это она почувствовала только сейчас. Напротив неё сидел Дима, положив руки на колени. Смотрел на неё потерянным и печальным лицом. Курил. Откуда он здесь? Сколько прошло времени?

С большим трудом поднялась на ноги. Чуть не упала, все конечности дрожали и еле передвигались. Уже вечереет, от солнца остались только слабые и немногочисленные лучи. Снег больше не падает. Даша… Страшно произнести даже про себя.

– Оля, – у него поникший голос, – я рад, что ты жива.

– Пока не уверена, что тоже.

Девушка подошла к краю и опасливо наклонилась, чтобы увидеть всё своими глазами. На заснеженном белом полотне лежала смутно различимая фигура мёртвого тела, окаймлённая ярко алой, продолжающей разливаться в стороны, кровью. Голубые волосы лежали вокруг головы. Конечности были сломаны, из некоторых торчали кости, а прекрасная длинная шея, которую она так любила целовать, была свёрнута. Оле стало плохо, она отвернулась и снова села на пол, опершись спиной на парапет и закрыв лицо ладонями.

– Ты не виновата, она сама сделала этот выбор… – Дима встал рядом.

– Можно сказать, я её подтолкнула…

– Ну…

Парень сделал последнюю затяжку и бросил окурок рядом, посмотрел в сторону, на горизонт. Положил руки в карманы и потоптался на месте. В кои-то веке он знал, что хочет сказать. Но это могло сделать ещё хуже. А впрочем…

– Может и так, – положил руки на парапет, достал две сигареты, – Мы с тобой, она тоже, вообще, не самые хорошие и удачно слепленные люди.

Фотограф сел рядом. Передал сигарету и закурил сам. Сделал долгую затяжку.

– Можно страдать от этого, прыгнуть с крыши, как Даша… А можно принять и жить дальше. Я сделал так. И мне стало легче… Полность хорошим быть нельзя – это обман и гордыня.

Оля не ответила. Её не было плохо. На душе повисла тягостная пустота. И даже она не была достаточной, чтобы отдаться ей и просто лежать на земле, дожидаясь случайности судьбы. Было холодно и находиться здесь не хотелось. Слова, что говорил Дима, были правильными и разумными. Но не помогали.

– Слушай… Я хотел рассказать, чтобы ты сама решила.

– О чём ты?

– Я всё видел. Я мог в любой момент подойти и попытаться остановить вас. Но сознательно этого не сделал.

– Ничего, Дим, я тоже.

Докурили молча. Закатные лучи уже не покрывали собой крышу недостройки. Стали слышны звуки мигалог вдалеке. Парень поднялся на ноги и отряхнулся.

– Надо идти, Оль, – он повторил и посмотрел на всё так же одинокое мёртвое тело вниз. Он боялся, что кто-то уже заметил его и вызвал полицию.

– Если это менты, то лучше бы я прыгнула, – девушке не хотелось сталкиваться с последствиями сейчас.

– А почему не сделала этого?

– Потому что не смогла сдаться, – щелчком кинула окурок в сторону, – Пойдём.

Ей захотелось заплакать от жестокости собственных слов.

В следующий раз они встретились только на похоронах, уже через неделю. После всех разборок с полицией, всего вранья и разговоров с родственниками. На кладбище, в тихую, безветренную погоду. Снег уже успел покрыть собой всё пространство вокруг. Людей было не так много. Заплаканная мать, какие-то её подруги, друзья и некоторые родственники. Вид у них был отрешённый и чем-то недовольный.

Фотограф подошёл к Оле, стоящей у самой могилы без креста в чёрном пальто, и протянул ей конверт.

– Я записалась к психотерапевтке. Довольно дорого, – повертела бумагу в руках, – Позавчера была в первый раз.

– Помогло?

– Мало. Ты как?

Они сели на отдельной от всех лавке. Было неловко. Смотрели на портрет Даши, выставленный у могил. Совсем неживое, школьное фото. Оно ни разу не передавал всего, что в ней было. Её красоты ума и тела, её боли, полная суть которой так и осталось непознаваемой для Оли.

– Пойдёт. Думаю, может, выставку организовать, – он опять закурил, – Хорошо бы было в следующем месяце. Сон странный снился ещё.

– Мне тоже… Дим, мы можем “Невыразительные порезы” посвятить Даше? – она боялась, что это слишком.

Дима сделал затяжку, помедлив с ответом.

– Думаю, это хорошая идея.

Она открыла конверт дома, сев за столом у окна, когда на улице начал валить снег. В нём была фотография. Даша держит её за руку и уже готова упасть. Её последнее фото… Как она не заметила, Боже! Боже, она улыбалась в этот момент! Стоило всего лишь не отпускать её и самой кинуться на пол, чтобы удержать! Всё можно было предотвратить… Стало плохо. Девушка отложила фотографию, обронив её в конце.

Рядом лежал блокнот. Поэтесса неуверенно открыла его на последней записи. Наверное, она всё таки благодарна. Благодарна за всё, что было с ней. За то, что она познала этот аспект жизни и пережила произошедшее.

Как будто оно должно было случиться именно для этого. Для того, чтобы Оля увидела ужас смерти и обрела радость жизни. И хотя последнего было совсем мало, теперь всё не выглядело бессмысленным. Есть цель, к которой можно стремиться. Пусть движение идёт медленно, но ведь что-то уже достигнуто.

Сегодня строчки выводились с удовольствием. Снова долго, снова мучительно и плохо, но без ненависти. И где-то в глубине души, девушка была рада, что смогла отпустить свою больную любовь.

КОНЕЦ.