ГОРДИТЬСЯ НЕЧЕМ
Сижу у раскрытого настежь окна и смотрю на свой переулок. Курю, откинувшись на спинку стула, много курю. Одному хорошо – одному спокойно. Гости, слава богу, нечасто. Так, поначалу, когда переехал только, “с новосельем” поздравить захаживали. Приличия ради.
Кофе пью, дешевый – а напротив кофейня. Надпись на окнах: “Магазин изысканного кофе”. Лену вспомнил, видел, потому что, недавно. Она изыски любила. Как-то стушевалось у нас всё, что ли? Да похер, впрочем. Тушу.
Собираться надо, выходить скоро. Сколько время? Часа два ещё, но надо раньше прийти. Ага, конечно, выйдешь пораньше! Щас она завалится и усядетесь тут, дуться ещё будет, никуда идти не захочет. “Зачем? Давай позже выйдем”. Ну правильно, ей-то это нахуй надо.
А мне нахуя? Уже второй месяц не выступаю. Встаю, окно надоело. По комнате прохаживаюсь – нет, даже петляю бессмысленно. Место немного, зато своё. Без соседей, главное. Я как-то так и думал жить. Комната в пожарной части, с просторным и удобным письменным столом, ноутом новым хорошим, отдельная полка для книг. И большое деревянное окно – арочное, трёхстворчатое. Всё как надо?
Плюхаюсь на диван. Мне изыски ни к нему. У меня перерыв или похороны, пока не определился. У меня сегодня “Вечер Прозы” в баре “DOVLATOV” с хиленьким составом авторов, среди которых, дай бог, двое – ну, трое – стоящих (думаю, я мог бы стать неплохим критиком). Нормально всё пройдёт, должно, по крайней мере. В прошлые же разы нормально было? Ну с оговорками. Что-то часто у меня оговорки случаются.
Кофе остыл. Допиваю, но всё равно не чувствую, что проснулся. Надо вставать раньше, больше читать и больше смотреть, надо работать – писать большой рассказ и фильм (ещё в том году начатый) закончить, а с долгами как-нибудь разберёмся. А потом чего? Потом слышу слабый стук в дверь.
Она падает, уставшая, мне на грудь и тяжело выдыхает. От окрашенных в красный волос свежо веет то ли краской, то ли шампунем. Несколько секунд в объятиях. Целую и кусаю ушко.
Её силуэт проходит дальше и раскидывается на диване, словно труп на месте преступления, обведённый мелом. Я закрываю дверь и неспеша подхожу к телу. Небольшое ровное лицо с прямым носиком и тонкими губами. Чокер, тёмная курточка поверх красного в чёрную клетку платья. Детектив смотрит на лицо жертвы и пытается понять, от чего она умерла на этот раз.
Приседаю на колени, теперь наши лица на одном уровне. Тишина звенит рёвом моторов за окном. Мне хочется задержать безмолвие ещё ненадолго. Целую деву в щёку и она, воскреснув, открывает глаза.
– Держи. Есть, наверное, хочешь?
Молчит. Снова сел у окна и закурил вместе с ней.
– Через полтора часа начало. Надо быть хотя бы за час, чтобы оборудование настроить. Но можем ещё в “Мак” успеть.
Она приподнимается – курточка съехала на плечо, волосы взъерошены, взгляд будто спросонья. А ведь всё равно красавица. Отчего мы друг другу как чужие, лишние? Она пересаживается на подоконник, подтягивает мою голову к себе и дышит моими кудрями, а затем целует в губы. Мы целуемся долго, мы давно не видели друг друга.
– Что у тебя нового?
Давно такого не слышал, занятно. Что я могу рассказать ей? Что она может сказать мне? Творчество моё ей не то, чтобы интересно. В разговорах о прочитанном я большого энтузиазма с её стороны не видел. Случаи из жизни и сплетни… У нас сейчас слишком разная жизнь. Я её слушаю скорее потому, что рядом издаются какие-то звуки. Слушаю, а мог бы и не слушать. Кажется, она делает то же самое. Всё равно.
Когда-то мы друг друга любили, а потом расстались. Спустя год – снова видимся, не понятно что. Даже по сети не общаемся. Любим ли мы друг друга? Да вряд ли. У неё есть кто-то ещё, у меня ещё кто-то был. Всё равно. Просто излишки – или изыски неопределённости. Лена любила и то, и другое.
– Графа бы я не отклоняла. Какой мужчина! Ей нужно было его охмурить.
– Я в тебе не сомневался. Хочешь вина?
Вечернее солнце заливало сквер у театра. Толпа зрителей постепенно разбредалась, а мы сели на лавку возле лужи на месте недостроенного фонтана, по которой бегали дрожащие от ветра лучи. После духоты тёмного зала было приятно ощущать дуновение свежего ветра и закурить.
Я снял пиджак и закатал рукава рубашки, откинувшись на спинку лицом к небу. Лена держала меня за руку, это было приятно. Пусть и бессмысленно. Как ей не жарко в чёрном платье и сетчатых перчатках? Мы, конечно, вырядились. Не понятно для кого, если не ради друг друга.
– А чего ты так смотришь улыбчиво?
Она смущённо засмеялась. Я смотрел на её чёрно-матовые губы и отгонял от себя бесполезные мысли. Она же смотрела вслед уходящим статным фигурам, что прощались друг с другом и растворялись в потоке улиц.
– Здесь столько красивых и богатых мужчин. Зря давно не была в театрах.
– Если хочешь славы, смотри на актёров. У тебя же уже один есть в Питере?
Ванечка был 35-летним здоровым и бородатым хипстером-айтишником. Я знал про него многое, как и про всех остальных. Лена сделала намеренно недовольную гримасу и отвернулась.
– Я ещё ничего не решила!
– Ты выбираешь?
– Я рассматриваю. И вообще, мой мужчина должен подарить мне кольцо с белым бриллиантом, а от него хуй что дождёшься!
Мы рассмеялись и пошли за вином. В магазине у меня не хватало денег – я знал, что так будет и заранее чувствовал себя униженным. Хотя это она меня позвала, но это я сейчас так думаю. Тогда Лена заплатила за вторую бутылку. Мы сели на газоне склона в парке рядом с университетом, откуда открывался вид на Волгу.
Она упала головой на моё плечо и мы уставились в закат, мягко покрывающий верхушки деревьев. Пил по большей части я, постоянно держа в руках бутылку. Лена пьянела быстро. Природа молчала вместе с нами, оставалось любоваться её красотами и думать. Зачем я вообще провожу с ней время? Надеюсь на что-то? А она зачем со мной сидит?
– Ты единственный, кто меня понимает.
– Многие ещё удостаиваются таких слов?
– Меня пугает то, насколько хорошо ты меня знаешь.
– И я всё ещё здесь, несмотря на это.
Обняла. Сверлим друг друга глазами, носы почти соприкасаются. Её дыхание расползается по моему лицу, душит, а она слышит мой учащённый пульс.
Я не мог принять неразрешённости, любое действие должно приводить к какому-то итогу. А надо было взять в домёк, что иногда всё может просто кончаться ничем. Потом стало легче.
За год здесь ничего не поменялось. Всё те же стены, те же фотографии на них и надписи те же. Даже пишущая машинка всё так же сломана. В ассортименте, может, пару новинок. И лица, разве что, чуть постарели. Но как несли хуйню, так и несут. Основа сохраняется. Я стою на углу второго зала, рядом с барной стойкой, и пью своё пиво. Большими глотками, пока фотограф не успел украсть бокал. Бегаю глазами по сцене, по фигурам посетителей в темноте, и сдерживаю позывы биться головой об стену.
Господи, какая ж это всё хуйня. Ну что она читает?! Я даже не вслушиваюсь, но всё равно понимаю насколько это уныло и скучно. Даже Артур уже не играет, а просто лениво проводит ладонью по струнам. В сторону зрителей вообще смотреть стыдно и страшно. Ни черта не меняется – у меня как обычно всё идёт по пизде. Ставлю перед фотографом свой бокал и ухожу в глубь второго зала, ближе к холодильникам, только чтобы не видеть этого позора. Настроение такое же мрачное, как и игра музыканта.
– А саундтрек к твоему фильму тоже Артур делает?
– И не только он.
– Хорошо играет, подтачивает нервы.
– Да не говори.
– А когда выходит фильм?
– Когда будет готова музыка.
– И когда она будет готова?
– Не боись, доживёшь.
Подумалось тут: человек не отпускает прошлое или прошлое не отпускает его – что происходит чаще? Я вижу повторяющийся на протяжении многих лет паттерн – всё, за что я берусь превращается в бардак. Эта мысль затягивается петлёй на шее – и выйти бы покурить на свежий воздух, да не хочу подавать зрителям дурной пример.
Беру у барменши вейп (святая женщина!), чтобы получить хоть какую-то дозу никотина. В углу копошатся авторы и постоянники, обрывки их разговоров иногда слышны даже в первом зале. Ругал бы их, если бы сам не занимался подобным. Я ведь никогда их не слушаю – только читаю. Стараюсь "до", но чаще выходит – "после". Читать их легче, чем с ними же говорить. Пытаюсь успокоить нервы и расчёсываю пальцами Её красные волосы. Она поднимает свой нежно-отрешённый взгляд, улыбается, берёт меня за левую руку на своём плече и возвращает глаза к точке в пустоте. Правильно, тут ничего не скажешь. Нельзя выдавать новым авторам настолько непомерный кредит доверия. Он редко оправдывается. Так почему я продолжаю это делать? Всё это. Затягиваюсь подольше, смотрю на клубы дыма под лампой.
– Откуда вейп?
– Алиса поделилась.
– Понятно. Вот её и гладь по голове.
– Между нами ничего нет и не было.
– Ты хотел сходить с ней на свидание.
– Я был не прочь. Оно не состоялось.
– Но ты был не против.
Я был бы не против хоть чего-нибудь нового. Мне даже уже не особо важно, чтобы старое взрывалось, уничтожалось и умирало в страданиях. Пусть оно уже просто исчезнет, испарится и смоется, как песок приливной волной. Но я буду считать себя последним мудаком, если брошу всё в момент, когда оно зашло так далеко. С другой стороны, может это было бы единственным правильным решением?
Всё начиналось год назад как небольшой проект с простой реализацией. Год назад Лена подошла ко мне в другом баре и сказала: “Ты красивый. Я хочу, чтобы ты засвидетельствовал мою смерть”. Год назад я верил, что всё должно быть просто и понятно. Так оно мне казалось. Завести интрижку с самоубийцей и снять фильм про самоубийц-дуэлянтов. Что в итоге? Вся эта хуйня тянется уже год и ни к чему не привела. Только убила мои нервы, рассудок и силы. Изменило ли это хоть как-то меня?
Что-то путное выходит только с писательством. И “Вечер Прозы” должен быть чем-то новым. Не должен развиваться по той же траектории, по которой шли все предыдущие мои проекты. Я столько узнал и пережил, я должен быть чем-то иным, разве нет? Гитарный риф бьёт по ушам. Нужно отвлечься, но не на что.
От безвыходности и безделья пытаюсь выдолбить на печатной машинке бессмысленный набор букв. Когда эта дура уже закончит? Сколько можно рассказывать о том, какая ты охуенная? И ведь если сказать ей, то это её нихуя не изменит. В чёрный список её. Оглядываюсь на кучку авторов позади себя, что пьют и трясутся над своими листами, на которых лишь пара новых слов, на красные волосы, что всё ещё порой путаются в моих длинных пальцах. И Лена, я знаю, до сих пор страдает, сгорает от своей яркости. Всех их я знаю так давно. Про кого можно сказать, что вот он действительно изменился?
– Слыш, дай пива. Ты выступаешь сегодня?
– Наливают. Нет, пишу большой рассказ.
– А она скоро со своей хуйнёй закончит?
– Надеюсь, как и ты. Держи.
– Бля, мне надоело уже это место. Фотографии однотипные получаются, сукота ебаная. Будет что-то новое, нет?
Люди же меняются иногда, я сам это видел. Или меняются внешние атрибуты их жизни? А основа остаётся прежней… Но, всё равно, куда пропал целый год?! Провёрнут, как лист в машинке, клавиши которой сломаны и потому не оставляют осмысленных следов на бумаге. Пробел, пустые страницы в книге жизни. Впрочем, может, писатель попался плохой. И всё же лучше писать на ноутбуке, от этой рухляди и год назад толку-то не было. Только и может, что напоминает о тебе.
Я напился. Вышел на плато приятного опьянения, когда готов не только спокойно воспринимать ебанутые поступки, но и участвовать в них. А она предельно ебанутая, особенно под алкоголем. И мне это нравилось, хотя сам себя я всегда держал в узде. Это важное замечание.
Я никогда не чувствовал, даже в самых безумных ситуациях, что всё идёт своим чередом и контроль над ситуацией теряется. В любом безрассудном решении, глубоко внутри, содержалось ядовитое зерно рациональности. И именно оно не давало полностью отдаться моменту. Вместо невидимой силы жизни, которой можно было бы довериться вести себя под руку, вели меня мои сомнения и неуверенность, заставляющее взвешивать каждое слово на весах. И только алкоголь мог заставить немного сбоить эту систему.
– Если бы тебе не приходилось работать юристом, чем бы ты занималась?
– А почему бы не пришлось?
– Скажем и вообразим, тебя бы полностью обеспечивал твой муж.
– Я бы растила детей. Двух девочек и, младшего из них, сына.
– А если тебя никто в жёны не возьмёт?
– Если ты скажешь так ещё раз, то я тебя ударю.
В баре людей было мало. Может, ещё пару-тройку посетителей и бармен. Мы сидели в углу, невидимом для остальных, и тайком потягивали бутылку вина вместе пивом. Она смотрела на меня, я перебирал её пальцы в своих руках и собирал силы, для того, чтобы сказать нужные слова, вслушиваясь в ноты песни «You Never Can Tell» .
Я сделал очередной глоток, она в очередной раз прикоснулась губами к бутылке. Вино она очень любила, у нас всегда всё начиналось либо с него, либо с гашиша, который мы, как сегодня, раскурили у неё дома. И тот момент, когда она расстилалась своим телом на белой кровати, от кайфа закрывая глаза и разводя руки в стороны, я не мог себе простить собственную слабость, с которой я упускал все подходящие моменты. You Never Can Tell. Конец пластинки.
– Лен, я люблю тебя.
– Что?
– Я. Люблю.Тебя. Бля, не заставляй меня произносить меня это ещё раз.
– Но ты же говорил, что это не так…
– Что? Когда это было?
– В своих стихах…
Каких нахуй стихах?! Я и сейчас не могу понять как можно было найти в них намёки на чувство обратное тому, что я высказал. Хотелось бы верить, что она так просто жестоко играет со мной и другими, но на лице было искреннее удивление. Сука, как всё это глупо и не нужно, но всё равно ебёт мозг. Казалось бы, нахуй она мне была нужна – и без неё проблем, дел и интересов хватает. Но нет, я всё равно лезу в это говно.
– Это так резко. Я-я сейчас вернусь.
– Давай.
Думал было добавить, что “просто хотел, чтобы она знала и ни к чему её не обязываю”, но не сглупил и промолчал. Она ушла, а я встал и, в возбуждении, стал ходить из стороны в сторону. И именно тогда наткнулся на печатную машинку. Меня, противно самому себе, трясло от волнения. На весы водопадом падали камни доводов за и против моего поступка, взвешивались варианты развития событий, но я отгонял от себя видение глупого суда, не собираясь отступать и ища, чем бы занять беспокойные глаза и руки. Положив пальцы на клавиши я выбил первое, что пришло в голову:
Но на бумаге ничего не осталось. Я тупо посмотрел на пустой лист и попытался напечатать то же ещё раз. Снова ничего. Проверил скобы или рычажки (хуй знает, что это такое) – залипают. Поправил и попытался опять. Пару букв одиноко стояли на отдалении от друг друга. Слабо ударил машинку с досады и оставил это дело. Лена вернулась. Лицо мокрое, нервная улыбка.
– Как у красавицы дела?
– Ты не шутишь?
– Нет, давай встречаться.
– Я тебя не понимаю.
– Да и не надо. Ты согласна?
Секунда – и мы наконец сошлись в поцелуе. Долгом, одном из самых сладких в жизни. Хотя, может, это помада так подействовала. В общем, я ведь знал, что ничего не выйдет. Я себя хотел проверить: могу ли не бояться и хотя бы попробовать. Помню, в ту ночь, уже когда вернулся домой и сообщил другу, с которым жил, о новости, он поздравил меня, а я сказал: “Это она сейчас так сказала. Посмотрим, что с утра будет”. И на утро получил сообщение:
“Определенно у меня есть к тебе чувства. Правда, я уже не могу чувствовать в полной мере из-за прошлого опыта. Я не хочу впутывать другого человека в мою борьбу с депрессией и с тревожным расстройством. В моем возрасте, к сожалению, уже нужно стремится к стабильности, думать о совместном будущем, о карьере и семье. Я думаю, мы ошиблись с решением. Прости”
Правильно, нахуй я ей сдался. Я нищук и богатым вряд ли стану (ибо с характером не дано), не умею строить отношения с людьми и даже близкие меня не уважают, постоять за себя со своим телом не могу, а пишу с переменным успехом. И вообще, я – грязь, говно, пыль и гордиться мне нечем.
Так что расстроен не был. Пил всего три дня и потом очнулся. Забил и решил, что жить надо дальше. Когда снова оказался в DOVLATOV и увидел её с другим, то проигнорировал их и подошёл к другой, второй машинке, что стояла тут же. Решил вновь попробовать выбить те же слова. “Любовь – это ложь”. Тоже сломана, сука, та же пустота.
“Дали”, кофейня. Уже вечер, сидим на летнике. За угловым столиком, под ветвями дерева, сквозь листья которого падают изломанные лучи солнца. Становится прохладно, но мы не хотим уходить внутрь – нам нравится курить. Потому согреваемся кофе, пледами и бессмысленной приятной болтовнёй.
Лысая башка – Давид, мой друг и собрат-по-несчастью (тоже писатель и тоже режиссёр) – страдает от похмелья после дня рождения другого нашего товарища. И я там был, и пиво с водкой смешанное пил – но чувствую себя относительно неплохо. Идёт перебор горошин воспоминаний и впечатлений. Но он на веселе, а я – с головой окунулся в о т р е ш е н и е.
Странное состояние, но я люблю его. Смотрю на птиц, кошку, что гоняется за ними, на людей вокруг. Ничто не перетягивает моё внимание и всё перед взором равно. Я думаю, но ни на чём не зацикливаюсь. Не тревожусь и не радуюсь ни чему, просто наблюдаю со стороны. Думаю:
Вот был Вечер прозы, и прошёл он ужасно. Сколько раз за тот день, сидя на лестнице у входа с выпученными глазами, мы сказали это слово? Ну хорошо, такой опыт тоже нужен. Зато красноволоска после была очень мила. Мы пошли ко мне, занялись любовью, а после, уже во время ночной прогулки, залезли на крышу в центре, откуда любовались звёздами и пили купленную на деньги с донатов настойку под музыку. Даже общаться нам было приятно, тяжесть слов не оседала на сердце. И пусть общих тем и интересов у нас мало. На следующий день, в снятом под празднество коттедже, я бесплатно пил, попеременно грелся в бане, а затем прыгал в куртке в холодную воду бассейна. Кажется, иногда говорил что-то невпопад и своим поведением пугал остальных, но мне было весело и товарища из Воронежа я видеть был рад. Он меня, вроде, тоже.
Но это ладно, “было и было”, как говорится. Провожу ладонью по стеклянному столику, рассматривая свои пальцы и чувствуя холод протёртой недавной мокрой тряпкой поверхности. Жизнь вышла на очередное плато и это как будто неплохо, хоть и не радостно. Всё будет. И фильм постепенно делается, и большой рассказ обрастает глубиной, и с деньгами постепенно налаживается порядок, всё…
– А ты помнишь, что ты вчера о Лене говорил?
– И не только о ней. Хочешь расскажу?
– Ну ты, конечно, на себя одеяло “героя вечера” перетянул. Мы когда в бане сидели, разговор зашёл о девушках. Максим спросил, снова ли вы встречаетесь с бывшей, а ты ответил, что вы просто видитесь и поёбываетесь иногда. Я спросил – а хотел бы ты снова с ней сойтись. Ты резко ответил, что ни в коем случае.
– Я не помню этого.
– Да ты нихуя не помнишь. Я сказал, что она-то, кажется, до сих пор тебя любит, а ты очень агрессивно стал ругаться и говорить: “надеюсь, что нет”, потому что тебе “оно нахуй надо”. Миша, ну как обычно, смутился и спросил “зачем вообще так тогда поступать?”. С этим-то всё ясно, а я спросил – с кем бы тогда хотел встречаться?
– И я опять сказал о Лене? Ужасно. Забудь, это не так.
– Нет-нет-нет, ты подожди! Да, тогда так и сказал. И спустя секунду молчания вспылил, размахивая руками. “Хотя к чёрту, тот ещё ужас!”. Я спросил, ты хоть одну свою бывшую уважаешь? Ты помолчал секунду, не двигаясь, а потому упал на скамейку и выдал базу.
– Что там ещё? Уже стыдно.
– “Они все тупые”, так и сказал. И пошёл в бассейн прыгать.
Отвожу взгляд в сторону. На душе становится гадко, это меня уязвляет. Чуть не выбивает из колеи состояния. Но ладно. “Было и было”, пусть. Делаю глоток кофе.
– Я так не думаю ясно? Они все прекрасные люди.
– Да-да-да, так и понял. Вот она вся твоя толерантность и либеральность, наружу вышли. Душа у тебя чёрная и злая, сколько не скрывай. Все говорят, что я уёбок, но ты! – на самом деле, ещё хлеще.
– Мне тебе нечего сказать. Я помню только, как мы “Гойда!” орали и Газманова пели. Это был не я, вот и всё. Пошли что ли?
Мы выдвигаемся. На “Вечер поэзии” к Паше Солдатову, в “Джипси”. Бар-кофейня располагается неподалёку, но летник у него не такой хороший, как здесь. Наши берцы стучат по красной плитке, а я всё думаю о том, чего не помню. Всё таки зациклился. Неужели это правда было? Память у меня и правда довольно дырявая, как сито. Входим в помещение. Берём пиво и садимся впереди, ожидая начала.
Знаешь, нет... Память есть колодец, перед которым стоит сито, через которое проходит волна событий. Вот оно. Началось, и опять всё мрачно – и стихи, и Паша, и музыка (и опять Артур играет). И я копаюсь там, где не следовало бы. Грязь остаётся на решето, а в колодец поступает очищенная, мёртвая вода.
В России расстаются навсегда. В России друг от друга города столь далеки, что вздрагиваю я, шепнув «прощай». Рукой своей касаюсь невзначай ее руки.
Атмосфера вокруг только подталкивает к тому, чтобы уйти в себя – смерть, любовь и Россия. Я слушаю вполуха. Лишнее выбрасывается и остаются не сами события, а образы и впечатления. Сливаются в единую картину, где я не могу найти определённых лиц, дат или фраз. Кажется, что всё это был не я и меня там не было.
Что ты мямлишь скептически, типа это всё из набоковской прозы, — он барчук, мы с тобою отбросы, улыбнись, на лице твоём слёзы.
Это и был не Я. Никогда не-Я, даже в настоящем. Все мои поступки, слова и движения всегда идут в несоотвествии с собственным мироощущением. Вот Паша, высокая худая фигура, докапывается до меня. Поэтический перфоманс. Натужно безумные глаза смотрят на меня с вызовом, руки держат за шиворот, а экзистенциальные вопросы с криком ударяются об моё лицо.
Где и с кем, и когда это было, только это не я сочинил: ты меня никогда не любила, это я тебя очень любил.
Что я делаю? Я молчу. А что я мог бы сделать и что желал бы? Какая разница? Всё это отображает меня так же, как мои мысли не отображают моего реального мнения. Как сказанные мной слова не отображают всех моих мыслей. Что же меня тогда отображает – да нет же, определяет? Кто я вообще, нахуй, такой и что мне нужно?! Музыка затухает, Паша проходит по рядам с коробкой для донатов.
Обычная после-меропрятийная суматоха – все расходятся. Мы с Давидом остаёмся, чтобы допить пиво. Сидим на креслах у окна, коротко обмениваемся ленивыми мнениями о событии, а потом минут пять молчим в освобождающейся от людей тишине, сквозь которую нарастает трек «Happy Nation».
– Слушай, мне не очень хочется об этом говорить. Да, мне интересно, но лучше бы ты об этом молчал.
И где-то сзади – “привет” – не понятно.
– Любишь ты душу мою травить. Кстати, а ты с Артуром о музыке в своём фильме уже…
И опять – “приве-е-ет”. Давид резко отводит взгляд куда-то вверх и быстро, с удивлением в глазах, встаёт. Я оборачиваюсь. Наши взгляды встречаются на первых строках песни.
Подрываюсь с места и делаю шаг к ней. Короткие объятия. Что она здесь делает? Она здесь была до этого? Почему я не видел её? Боже, сколько прошло – почти год? Снова в чёрном сетчатом платье, снова чёрно-матовые губы… Она сама подошла. Зачем? Что ей надо? Секунды длятся слишком долго, уже неловко. Давид, чертяга, быстро тушуется и отходит к барной стойке, чтобы поговорить с Артуром.
– Я уже думала, что ты специально меня игнорируешь.
– Да нет, я не заметил просто.
– А ты была здесь?
– Нет, здесь сейчас стендап будет, я выступать пришла.
– А-а-а…
– Как жизнь? Хорошо видеть тебя живой. Давно в клуб вернулась?
– Недавно, уже третий раз, а так ничего. Уволилась наконец. Как ты?
– Рад, что наконец получилось… Я ничего, фильм почти доделал, пишу, переехал недавно.
– Мы сейчас уходим уже, но я приятно тебя снова видеть. Правда.
– Мне тоже. Надо как-нибудь встретиться.
– Было бы хорошо, спишемся?
– Конечно.
“H-a-p-p-y n-a-t-i-o-n”. Как близко мы стоим, я чувствую её дыхание на своих щёках.
На улице уже темнота. Мы идём по переулку, свет из окон “Джипси” сияет нам вслед. Поднимается ветер и начинает моросить дождь. Всё вокруг становится неприятно мокрым – или, лучше сказать, обмякшим. Гул машин противно давит на уши, а в голове всё ещё играет мелодия и перед глазами стоит её лицо.
– Чё-то ты совсем…
– Да, меня ударило как будто. Странно, не подумал бы, что буду испытывать подобное, когда встречусь с ней.
– Там такая жуткая атмосфера нависла, что отошёл от греха подальше. Прямо видно, что между вами что-то есть или было.
– Я заметил. Было – правильное слово.
Я знал это уже в тот момент, когда слова только начинали слетать с языка. Никто никому не напишет. Никому из нас это не нужно. Но мы хотели это сказать. Оставить неразрешённость, не закрывать дверь полностью, а оставить чуть приоткрытой, чтобы в случае чего можно было в неё проскользнуть. И мы уже проворачивали этот трюк – несколько раз, перед тем как совсем прекратить общение.
Незаметно быстро доходим до нашего общего дома – Пожарной части – и курим, на последок, у входа. Скрываемся от дождя под небольшим навесом.
– Ну и что я сказал тогда?
– Знал, что ты спросишь. В один момент ты начал нести душную хуйню, как ты любишь иногда, что Лена для тебя – олицетворение мимомлётности жизни, “ вот она есть, а вот её никогда не было”, “яркая горящая пустота” и прочая хрень. Я перебил тебя, потому что слушать это было невозможно, и спросил: “А может она просто травяная шалава?”
– И что я ответил?
– Ты помолчал немного и сказал: “Может и так”.
Тишина. Я так не считаю, так что и спорить не о чём. Расходимся. Вновь оказываюсь в своей комнате и решаю сразу лечь спать. Хотелось почитать книгу или продолжить писать рассказ, может, фильм посмотреть. Но сил не осталось. Лежу в постели, вслушиваюсь в стук капель об окно и, засыпая, продолжаю думать. Happy nation, living in a happy nation…
Как-то стушевалось у нас всё что ли? Алхимическое правило: изыски и излишки неопределённости даются в виде незавершённости, чувства неоконченности, в вечном бессмысленном топтании на месте ради обещания лучшего варианта (его не будет), в виде вечно углубляющегося, затягивающего водоворота неизменений (чем дольше ты в нём находишься, тем сложнее выкарабкаться) – неограннёного белого бриллианта. В виде большой приставки “НЕ-” mean “твоя собственная, обретённая и оберегаемая НЕПОЛНОЦЕННОСТЬ”. Синоним – situation ship.
Словарь подсознательных ассоциаций под редакцией В. Лазарева.
«Из жалости, из безвыходности»
Я половину уже забыл. Кажется, город был наполовину пуст и разрушен. Бетонные здания, голые, полные ржавого металла, захватила зелёная поросль мха. Небо было цинково-серым. Последние машины в спешке покидали бывшую обитель жизни, а я гулял по руинам, одетый в обноски и тряпьё. С каждым шагом земля всё больше и больше дрожала под ногами.
Мне было ясно, что это Конец. Где-то в дали поднимался огненный горизонт, но то был уже не рассвет нового дня, а сжигающее жизнь на своём пути облако пламени. Не помню, было ли это ядерное оружие или Гнев Господень. Я шёл к нему навстречу, ощущая как плывёт из стороны в сторону, раскалываясь, земная твердь.
А потом перед взором явилось её лицо. Лена. То ли недовольна, то ли обижена. В платье, конечно, чистом, нарядном и белом. Смотрит пристально в глаза и будто ждёт чего-то. Шаг вправо, шаг влево, пытаюсь обойти, но она всё стоит передом мной. Движения становятся тяжелее, конечности будто залиты жидким металлом и тянут к земле. И под её пристальным взглядом я, наконец, застываю совсем. Яркий свет на секунду окаймил женский силуэт, а затем поглотил нас обоих. Острая, жгучая боль ударяет в виски.
Резко, бешено бьётся сердце. А пасмурный, серый свет поднимающегося утра тихо стелется по комнате. Холодно, открыто окно. И всего половина шестого, необычно рано для меня. Впереди целый, свободный и ничем не занятый, осенний день.
В половине одиннадцатого уже в кофейне. На летнике никого, кроме меня. Пью свой американо и листаю тетради – дневник, черновик рассказа, записи стихов. Экран телефона полон уведомлений о сообщениях в соцсетях – не читаю, пытаюсь наслаждаться тишиной и уединением. Чуйка подсказывает, что после времени для этого будет меньше. Memento mori.
Потихоньку заполняю тетрадь с рассказом новыми мыслями и думаю, чем заполнить остаток дня. Получить бы с недельку такого отпуска. Ото всех и ото всего. Не хочу ни видеться ни с кем, ни идти куда-то. Только писать, читать и смотреть фильмы. Приступ нужды в одиночестве. Хандры осенней, что ли?
Внешне всё неплохо. Сменил работу, денег стало больше. Черновик рассказа полнится новыми идеями и захватывает дух по мере написания. Саундтрек к фильму закончен и два раза в неделю мы видимся с Сашей, делая финальную цветокоррекцию. Последний Вечер Прозы прошёл хорошо. Маятник отношения к собственному творчеству снова качнулся в положительную сторону.
К чему тогда этот сон? Зачем он? Чтобы что? Я с того раза с ней не виделся и не желаю. Даже побаиваюсь, не хочу нырять в этот омут. Чего я буду, как собака, за ней бегать, я так за бывшей не бегал! Она сама приходит и, кажется, хочет всё вернуть. Экран телефона озаряется новым уведомлением вместе со звуком. Она, кто же ещё!
Листаю ленту остальных сообщений. Давид хочет увидеться в кофейне, Антон спрашивает про Вечер прозы, Крис спрашивает про снипеты, Юра – про сценарий спектакля, заказчик присылает правки, чёрносписочный автор вновь плачет и пытается достучаться в личку и в беседах, а там и другие, с неделю неотвеченные, письма. Откладываю тетрадь в сторону, делаю глоток и поджигаю самокрутку спичкой. Нахуй, нахуй это всё. Ничего не хочу. Все остоебенили.
Давид со своим циничным насмехательством, Крис со своим нахальством и желанием халявы, Антон – с небрежным самоуправством в отношении моих, блять, проектов, Юра с игнорированием высказанным мной затруднений в реализации спектакля, заказчики с неясным ТЗ, авторы с желанием выступить ради выступления. И Она с желанием нежности и любви, которых я не могу ей дать.
Тушу окурок и сразу кручу ещё одну сигарету. Пасмурный Бог смотрит на меня с строгим осуждением. Вокруг никого, только пустые столики, каменная плитка и ограда сквера рядом. Меня это устраивает. Я никого не люблю и никого не уважаю. И себя самого тоже за всю эту злость и желчь. Если со мной общаются из жалости, то я – из безвыходности.
Я пью американо, потому что денег на «магазин изысканного кофе» у меня нет. Не знаю я, что есть там в этом «изысканном», пробовать не доводилось. Хочу в изысканную старинную архитектуру Лиссабона у побережья океана, бешенной жизни ночных районов Парижа, убийственных нарко-трипов и безумных поступков с яркими, незаурядными людьми вокруг, руки, блять, по локоть в крови хочу испачкать! Но ничего из этого у меня нет и не будет, ибо не заслуживаю.
Тетрадь с рассказом полнится десятью новыми страницами. В раздражённом состоянии пишется легко – в голове суматоха, а мысли стройно ложатся на бумагу чернилами. Но пока хватит, надо оставить на потом. Достаю книгу – «Тридцатая любовь Марины». Уже успел погрузиться с утра. Верчу в руках, листаю страницы, но не продолжаю чтение. Не могу. Сложно читать о том, как кто-то теряет свою личность, когда твоя собственная разламывается на куски.
Отдельно взятый в микрокосме личности Апокалипсис. Многого хочу, слишком многого. Несовместимых вещей, несколько разных жизней. А у меня всего одна и такая дрянная. Сам такую выбрал, устроил. Сколько возможностей было? И всё проёб, всё в унитаз спустил. Обтекай теперь в своём говне. В истории своих неудач, некрасивых зазря поступков и грязи собственной души.
Выкидываю допитый стаканчик с окурками на дне и направляюсь к Обелиску. Не знаю зачем, идти всё равно некуда. Может, смотря на Волгу, что-то для стихов на ум придёт. Кроме банального и пошлого желания утопиться, конечно. Броситься туда вместе с всем, что есть, со всей нынешней лишней жизнью, и всплыть уже без неё.
Устроиться в бар, работать 7/0, не писать, по-чёрному забухать и сторчаться, опуститься на самое дно. В загаженные притоны, ловя отходосы вместе с такими же убившими своё будущее и потерявшимися в жизни молодыми проигравшими хиппи. Размалёванные, с цветными волосами, обвешанные пирсингом и другими цацками, в яркой, вычурной одежде живые трупы – вот они, мои герои, о них я и пишу.
Да, как Лена. Одна из них, из моего пантеона. Чтобы я не говорил, но мне просто нужны люди, которые меня уважают и любят. Но иду я к тем, общение с кем приносит боль. Может потому что, только к ним я и могу испытывать тёплые чувства. Потому что они ещё более убоги, чем я. Единственная страсть – страсть к убогим. А если бы она сейчас написала, а не все остальные, я бы рванулся? Хочется верить, что нет, но кого я обманываю. Как за душу, миленький. Сел на парапет, что высится над парком рядом с Обелиском, и достал тетрадь со стихами.
Водную гладь реки разрезали яростные волны.
Кусок главы вырезан, как лишнее, больное воспоминание. Вода смывает пески памяти. Было ли в ней что-то важное? Было хоть что-то?
– Ты сегодня странный… ты как будто изменился.
– Нет, ты как будто стал злее.
– Забавно, что ты не первая, кто мне об этом говорит.
Мешанина звуков, шум и пиксели на некачественной видеозаписи. Изображение плавает, размытые лица шастают туда сюда. Безвыходное действо – желание деть себя хоть куда-нибудь, чтобы не быть дома.
Медленно расползающаяся по щеке волна жгучей боли. Чем-то приятная. И всё вокруг жжётся ярким светом горящей древесины, переломанной музыки и постоянно льющего алкоголя – в кружку, из кружки, не останавливаясь.
– Я переписала себе твои стихи…
– Они ничего не значат. Ничего. Зияющая дырой пустота. Одни и те же слова для одинаковых девушек.
Мерзкая улыбка расползается, кожа тянется в образующихся хамских складках. Почему она продолжала сидеть на месте? Зачем Она остаётся? Отзвуки далёких слов из раза в раз возвращаются эхом даже в молчании. Пожалуйста, уйди.
– Какая, нахуй, разница… Тебе, в любом случае, было всё равно, разве нет?
Не слушай. Не слушай, уйди сам, оно не нужно тебе. Ты ведь так близок. Не лезь обратно, пожалуйста, не делай этого!
Рычажок фокусировки мягко надавливается и Её лицо выходит из тумана. Чёрное платье и чокер на шее, матовые губы. Рука снова касается руки и это кажется не-бессмысленным. И из звуков вокруг остаётся одно только ядовитое имя: Лена, Ле-на, Л-е-н-а… Но не для тебя одного.
Настоящий придурок. Я так тобой горжусь, братан! Best of the best. Вот он, мой герой – идёт по улице обкуренный и пьяный. Ушёл! Ушёл, сбежал! И как – ай да сука, ай да лис! К другой девушке пошёл. Не думай, отставить, всё ты правильно сделал. Мы тут, конечно, её не осуждаем – кто осуждает? мы? мы таким не занимаемся, нам тут похуй – но это она, она тут сучка!
– У тебя там есть что выпить?.. Плохо, сочувствую.
Увидела, что сломался парень, растаял – сразу на поводок посадила! Брешь в броне треснувшей увидела и давай, давай лезть, ломать дальше. Нет уж, мы тут в такие игры играли уже – надоело, знаете ли! Пусть другие с этой неебливой ебутся, мозги себе додрачивают. Вызвала себе Троицу бывших, чтоб болтали сами меж собой, и ушла – ну и на кой хер с этими неудачниками сидеть? Хватит с нас и надежд, и ожиданий.
– Не пришла ты ночью,
Не явилась днём!
Думаешь, мы дрочим?
Нет! Других ебём!
Ха! Ха-ха-ха! Уф…
На память путь одновременно и долог, и короток. Улицы виднеются сквозь искажающий телескоп. Сигнальные, по счастью равнодушные, огни ментовской машины, заполоняющие улицу выкрикаркивания серебреновекой похабщины. Вход на углу здания, тёмное просторное помещение и глупые одинокие глаза, глупости и одиночества своего не понимающие. Бессмысленная болтовня, наглые домогательства и бесконечно долгие, мокрые обжимания…
И долгая, трезвоодинокая дорога домой. Доволен?
Было время и был страх. Бесёнок, из гаденьких и неудавшихся, сидел на плече, дергал за ухо, заставляя пугливо оглядываться по сторонам, и пискляво-панически шептал: “а что если ты плохой человек?”. Всё тело передёргивало от волнения. Нет, нет, нет! Я хороший! Я хочу быть хорошим!
– Тебе разве завтра не на работу?
– Да чёрт с ней. Проснусь. Дай бутылку.
И самые ужасные поступки совершались с самым светлым выражением лица. Верой в собственное превосходство. Они слабые, а я сильный. Я не буду плохим, потому что я лучше. Надменность. Ограниченность. Гордость.
– Я рада, что ты остался. Рада, что нас свела судьба.
Данте не выделял для неё отдельного круга. Она фундамент для других пороков. Неизменная основа и их первопричина. Как я ей был предан. Сильно, почти влюблённо. Вылепливал образ, следил за его чистотой и молился этому языческому идолу. Я хороший, я не опущусь до их уровня, я буду самым хорошим, неистово правильным.
– Ты умеешь целоваться, это радует. Мне в этом обычно на девушек не везёт.
– Он тебя бросил, подруга. Забей и забудь.
Синяя пелена утра холодом поднимается над силуэтом парка. Водная гладь реки спокойна, сверкает в отражениях. Незнакомая девушка лежит на моих коленях, укрывшись курточкой. На щеке, двигаясь от линии губ, след от помады. Одна рука перебирает сальные блондинистые волосы, тщетно пытаясь вспомнить шелковистость красных локонов. Другая держит бутылку настойки и периодически, устало и медленно, поднимается ко рту. Глаза упёрлись в розовеющие облака. Скольких девушек я водил в подобные места?
– Ты такой хороший, я так благодарна тебе…
– Думаю, мы станем хорошими друзьями.
– Не люблю смотреть в будущее.
Убираю руку с головы незнакомки. Делаю очередной – да нет, последний – глоток. Веселье кончилось. Продолжать сидеть здесь просто так бессмысленно. На небеса я уже насмотрелся, а сама девчонка мне неинтересна. Поднимаю её на спину, кладу ладони на щёки, поворачивая лицом к себе. Внимательно, оценивающе рассматриваю все черты. Поглаживаю пальцем по ушной раковине. И всё таки она некрасивая. Прикасаюсь своими губами к её, чуть покусывая и съедая помаду. Это приятно, это хоть что-то.
В конце концов, каждый проходит через это. Задаёт себе вопрос: “А зачем? Чтобы что?”. И понимает, что был хуже всех их. Всех, кого осуждал и порицал, кем стремился не-быть. То, чего ты боялся больше всего, оказалось правдой. Все было тщетно, зря, бесполезно и бессмысленно.
– А я вижу, вижу будущее... Я уже тебя знаю…
Отталкиваю её (со строчной буквы, до прописной как до Луны) и резко вскакиваю с лавки. Шарюсь по карманам, достаю Zippo и готовый кретек. Отхожу подальше и делаю долгую, сладкую (слаще, чем губы незнакомки) затяжку. О, изысканнейшие из табачных изделий. Только вы и спасаете эту ночь. Сколько лет я к вам шёл! И сколько рассказов посвятил, а теперь почти сам стал их героем. Вот он, ублюдок в потрёпанном пальто, довольный любой жалкой подачке – смотрит на меня в отражении грязной лужи. Что ему здесь нужно? Чего он ждёт, а?
– Я себя сам не знаю! А всем вокруг всё уже известно... Ад просто. Нахуй идите, ничего вы про меня не знаете! НИ-ЧЕ-ГО! С-суки…
Смотрю на неё в последний раз. От взгляда в глаза становится больно и тошно. Нужно перебороть жалость – обоим лучше будет. Надеюсь, больше не свидимся. Оборачиваюсь и медленной походкой иду домой, не слушая разносящихся по пустому парку восклицаний покинутой незнакомки. Солнце всходит с полной силой и спать не хочется. Я выдыхаю со спокойной душой. Впереди новый день и незаконченные дела. Пока гордиться нечем. Будет ли чем – загадка. Тот самый выстрел в темноте наугад. А пока хотя бы есть что вспомнить.