РАЗГИЛЬДЯЙ И ТУСОВЩИК
Он позвонил мне, когда я пил. До этого момента всё складывалось совсем неплохо. После рабочего дня, зайдя по обыкновению в “Пентхаус”, где так удачно начиналась выходная попойка, я остался там и присоединился к празднику жизни. Вокруг были друзья и знакомые – все пили, слушали музыку, постоянно выходили курить на улицу, говорили, смешивая французский с нижегородским. В общем, хорошо и весело нам было. До того мне три дня пришлось просидеть в пункте выдачи и все три дня находиться наедине с собой и собственными мыслями. Теперь от всего этого голову было необходимо очистить. Задуманное могло бы получиться, но..
“Пентхаус” – этот кирпичный аквариум в закоулке Федерации, где внутри друг на друге расположились, теснясь как камни глубине, творческие студии и мастерские, а фотографы, художники и музыканты плавали в нескончаемом потоке разговоров – был для "богемного разложения" местом проверенным. В ближайшем настоящем ни фестивалей, ни концертов, ни поэтических вечеров, ни, конечно, денег для прогулки по барам не было. А учитывая столь необычно поздний от начальства звонок, последние у меня появятся ещё не скоро.
– Да, Михаил Сергеич? – я вышел на улицу и отошёл подальше, в темноту, чтобы никто точно не услышал.
– Влад, скажи мне, я от тебя много требую? – голос руководителя звучал устало и раздражённо, хотя он и пытался это скрыть, – Какие у тебя, скажи мне, задачи основные на работе?
– Хорошо, так… – сделал небольшую паузу, чтобы сформулировать ответ. Из горящего на третьем этаже окна доносился хор слившихся в веселье и песне пьяных голосов. А я трезвел, – Значит, прийти к девяти часам утра, разобрать привоз, отдать товары клиентам, отправить отчёт и закрыть пункт после девяти часов вечера. Это если…
– Вот! – начальник перешёл на повышенный тон и, наконец, к сути, – Здесь самое важное – прийти вовремя, не потерять товар и отправить правильный отчёт. Ну не сложно ведь, правда? Там объёмы маленькие, весь день сидишь просто… Влад, скажи мне, так всё?
Пока он говорил, я закурил и стал рассматривать пустой и унылый двор в свете луны. Я уже понял, что снова накосячил. Но не понимал, как это вышло.
– Ну тогда почему ты опаздываешь постоянно, а в отчётах я вижу ошибки?! У тебя всего две задачи важные – и ты обе выполняешь хуёво! Скажи мне, почему?
Его фраза рефреном повторялась у меня в голове. Реально… Что я делаю не так? По телу пробежал весенний прохладный ветер, я вздрогнул.
– Всё было известно ещё неделю назад. Позавчера всем написал в личку, – внутри трамвая было жарко и душно, я протиснулся с сумками сквозь толпу и успел занять свободное место у окна, – А вчера тебе днём звонил и напоминал. Что ещё мне нужно было сделать, чтобы ты отнёсся к моим словам серьёзней? Как нахрен можно было забыть, что у тебя ещё одна съёмка сегодня, Гер?!
– Я забыл, всё! Не бухти, буду через час, – звонок сбросился. Меня выбешивали постоянно звучащие в его голосе лень и незаинтересованность. А он ещё и закончить не дал, мудак. Со злости хотелось разбить окно рядом и выкинуть телефон вместе с сумками, полными железок, на проезжую часть. Вместо этого я стал рассматривать прохожих на проносящихся мимо улицах.
Солнце выползло из-за туч и с блеском отражалось в лужах прошедшего дождя. Всюду, как в насмешку, молодые парни и девушки, яркие и красивые, гуляли с радостными лицами, обнимались и целовались на лавочках, отдыхали на летниках кофеен и баров, бренчали гитарами на перекрёстках – я смотрел на них сквозь грязное окно, в запачканной одёжке и с тремя тяжёлыми сумками оборудования для съёмок, что вот-вот могут сорваться из-за оператора. Всегда куда-то еду по бесконечному списку дел.
Господи, когда это уже кончится? Мне всё хочется пройтись по Гончарова ленивой походкой, в чёрных очках и лёгком пальто – в зубах сигарета, никуда не тороплюсь, никому ничего не должен и никто от меня ничего не ждёт. Мимо проплывают толпы людей, но мы не касаемся друг друга. Спокойны поток жизни. Вздыхаю и увожу взгляд в потолок, рассматривая лампу и вслушиваясь в стук колёс по рельсам. Это было бы прекрасно, но долго бы я так не выдержал.
Я не могу не снять этот фильм.
– Я не могу так, Миш! – из-за стенки доносился, похожий на животный, рёв злого отчаяния девушки, – Прекрати, пожалуйста, перестань! Не читай мне лекций!
– Это не просто шутка, Вик, – и слабый, тоже обиженный, бас парня, – почему ты не хочешь об этом говорить? Это надо решить…
Дальше в этом духе – изо дня в день. Ни шум воды, ни музыка из слабого динамика телефона не могли перебить голоса моих сожителей по квартире. А когда вода стала касаться ушей, я выключил кран, снова лёг на спину и уставился в нерабочую лампу. Тело варилось в кипятке, в голове беспрерывно повторялись слова начальника, а голоса за стеной продолжали ругаться.
– Когда я спрашивала “обо всём ли ты рассказал?” – ты ответил “да”! Почему, зачем было врать?!
– Вик, я не помнил всех деталей – я знаю их теперь и поэтому…
Как вышло, что прошёл почти год? После каждого “стоп, снято – на сегодня всё” я вижу только измученные и недовольные лица команды и хочу сдохнуть прямо на месте. У меня всего две задачи – собрать людей вместе и объяснить, что мы снимаем. Чего не хватило? Слова не те подобрал, когда задачу давал? Не подготовил реквизит нужный? График неудобно составил? Сделал всё, что мог и знал. Приложил максимум усилий, но всё снова пошло по пизде.
Жизнь идёт по пизде. Покрытая пылью неработающая лампа и неменяющийся по содержанию бубнёж парочки-соседей за стеной при этих мыслях становятся невыносимо противны. Я закрываю глаза и погружаюсь в воду целиком, утопившись в давящую тишину. Что ещё можно сделать, чтобы механизм заработал правильно? Всё вокруг – нет, внутри меня – устроено неправильно, вкривь и вкось, отчего ощущается эта неестественность движений и неуклюжесть мыслей, неполноценность собственно образа. Я не хочу возвращаться к этой мысли ещё через год, она давит на меня вместе с водой и затягивающим воротом серой жизни.
– Неужели им правда нравится так жить? – жадно вдыхаю воздух и табачный дым, чтобы наконец проснуться.
– Конечно, не нравится, но они по другому не могут, – бритый и довольный, одетый как парижский интеллектуал, мой друг сидел напротив. Тоже курил и пил кофе.
На летнике “Дали” было пустовато, вечер медленно опускался на город. Моя кружка подходила к концу и я старался растянуть её на подольше, ибо деньг, как и ранее, нет. Такой приятный вечер, а я снова свалился в апатию.
– Давид, как думаешь: а на сколько сильно они действительно этого хотят – жить иначе, а не просто говорят этом?
– Я думаю, им просто не повезло, – пижон откинулся на спинку кресла и вернулся к тысячи раз оговоренной нами мысли, – они встретили нас... влились в компанию творческих людей случайно и, не стремясь к этому, заразились духом и настроением…
– И теперь им нет места в обоих мирах: обыкновенная жизнь скучна, а большее понимание духовной не доступно, – я добавил пафоса и закончил за него. Затем, от тоски таких суждений, перевёл взгляд на дерево, возле которого щебетали скворцы. Они не замечали как из кустов на них поглядывает чёрная кошка.
– По-твоему, человек вообще может изменить себя, если пожелает?
Давид медлил с ответом, что на него похоже не было. Я взглянул ему в лицо и увидел сомнение.
– Думаю, да… если достаточно усилий приложит, – он сделал глоток из чашки и молча, продолжая курить, тоже перевёл взгляд на подкрадывающуюся к птицам хищника.
Какой необычно мягкий для него ответ. Думал, что он скажет “нет”. Кошка выскочила из кустов, но никого поймать не успела. Плюхнулась в грязную лужу вместе с моей детской кепкой.
Я помню, мне было очень обидно. Ребята во главе с дворовой девчонкой, смеясь, как улетевшие скворцы, ушли прочь, а я остался там и меня, восьмилетнего, прорвало на слёзы. Мне казалось, что я гонялся за ними весь день, хотя в реальности, наверное, всё длилось меньше часа. И мне дали совет, последствия которого я разгребаю до сих пор:
– Им нужна твоя реакция, если её не будет – они отстанут, ибо потеряется смысл.
Я так и поступил, мне стало всё равно. Если я ещё и гонялся, то без слов, слёз и очень вяло. Иногда просто шёл за ними и надоедал уже одним молчаливым присутствием, при встрече крепче держал свои вещи. Тогда всё прекратилось – и движение жизни будто тоже. Я так и не понял, что они тоже боялись.
Когда парень в спортивке вплотную подошёл ко мне у входа в бар “Нутрь”, что-то спрашивая про длину моих волос, я думал только об этом:
“Сука, если бы я тогда переебал той девке по лицу, то вся моя жизнь пошла бы иначе!”. Я уверен, что сам бы от этого был счастливее – не жил бы лучше, но чувствовал себя гармоничней.
Общество ставит две задачи – умей работать и умей постоять за себя. Не можешь – оставайся там, где ты есть. А я не могу сидеть на месте, я постоянно брожу в поисках чего-то большего в жизни, чем уже у меня есть. И тону, тону...
– Выглядит, будто ты находишься в погоне за чем-то или от кого-то, – Юра выключил плотер, заварил себе кофе и сел рядом, – будто превратился в героя своих рассказов – ну, про курильщика. И стал пользоваться людьми, которые тебе доверяют.
Я отложил “Жизнь на продажу” Мисимы в сторону – хотя до этого всё зачем-то вертел её в руках. В мастерской горели только неоновые ночники и одна слабая лампа в углу. За окном глубокая ночь, как – где? – на дне океана, за плечами – усердная работа над последним рассказом про сигареты.
– Если это так, то прости, – я ещё не сформировал отношение к его словам, – может, я и правда в погоне и, кажется, проигрываю, а потому в попытках вернуть позиции стал неразборчив в методах.
Полутона правды, умолчание. Тогда мне казалось, что дело обстоит чуть иначе, если не наоборот. Как будто всё, что делаю, нужно только мне и никому больше. Чтобы достичь желаемого результата приходится продираться сквозь равнодушие людей и буквально заставлять их делать то, что поначалу казалось нужно нам всем. Я погружался всё глубже и глубже, пока не пришёл к простой и глупой в своей обидчивости идеи: я никому не нужен, мне никто не нужен.
Вспоминал эту мантру и смотрел на плакат “Хозяйки Чугунной горы” – музыкальной группы, где я с Юрой писал историю для концептуального альбома. Ведь это он позвал меня... На плакате изображён Жестокий Царь, что высочайшими целями оправдывал любые средства их достижения. Такого же я повесил у себя дома.
– А ты гнался за чем-нибудь в жизни? – спросил уставшего художника.
– Да, примерно в твоём возрасте, – он был старше лет на десять, точно не помню, – а сейчас это больше похоже на восхождение в гору, у которой нет вершины.
И есть ли эта вершина – совсем непонятно, потому что в воздухе стоит такой туман, что даже руку свою не видишь.
– Рассейте дым, кто-нибудь! – Гера возился с дым-машиной в углу, уже минут десять из неё бесконтрольно валили серые плотные клубы, – Рассейте и давайте снимать, пока она не шипит.
Эта его мысль мне нравилась. Пока пришедшие на помощь ребята размахивали вокруг папками и удобным для этой цели светоотражателем, я сидел на лавке, рассматривал свою корявенькую раскадровку и думал, как сократить количество кадров.
– Паш, может задержишься ещё на полчаса? Тогда нам не придётся ездить сюда ещё раз пять, – в тот момент я и не думал, что это окажется правдой, – я оплачу такси.
Актёры и остальная команда кучковались чуть поодаль, в углу нашего старого спортзала с панорамными окнами, что в темноте вечера стал локацией для финала моего фильма. Нашего и моего. Режиссёр отдельно – команда отдельно.
– Нет, Влад, не могу, прости, – сказал высокий и лысый Паша, главное культурное лицо современного Ульяновска.
Он не стал объяснять причину и в этом он прав. Если посмотреть не со стороны, то у него, ясное дело, полно своих незаконченных дел, проектов и проблем – до которых нет дела уже мне. Мы оба, в своём роде, организаторы и у нас всегда что-то идёт не по плану. Он просто принял решение в свою пользу, чтобы потом об этом не жалеть. Я курю у стойки со светом и ищу в тёмном окне машину, вдруг начавшую сигналить без остановок. Мне тоже нужно принять решение, чтобы случилось хоть что-то.
В конце концов, они все приехали сюда – я обернулся и посмотрел из-за спины на уставших, шутящих меж собой о затянутости смены актёров, оператора, звуковика и помощников. Они согласились и спустя год все продолжают быть со мной. Не думаю, что они будут рады, если я сейчас ебну этот свет на пол, закричу, понимая, что ничего путного не выходит, “А пошло оно всё нахуй!” и уйду с старого полу-заброшенного завода гулять по Засвияжью. Я думаю, они найдут и убьют меня в таком случае.
– Гер, мы оставляем тот кадр с проходкой, а этот будет без дыма – я возвращаю всех на свои места, – вырубай эту шайтан-машину! Миша, звук здесь не нужен!
– Это плохо будет выглядеть, – говорят оба, – я не возьму это на монтаж.
– Если мы сейчас будем дрочить каждый кадр, то у нас на монтаж ничего и не будет. Нормально это выглядит, давай уже!
Постоянно приходится идти на компромиссы. Приведёт ли это к успеху? Я рассматриваю кадр в монитор камеры и пытаюсь примерить его на монтажный стол. Как он будет сочетаться остальными? Каким в итоге получится фильм? Какой получится жизнь при таком подходе? Справляюсь ли я со своими задачами? Вопросы, как мухи, летали перед глазами – противные и мелочные. От них приходилось отмахиваться, чтобы они не мешали процессу.
Странно, даже голова не болела. Я поставил два будильника с разницей в полтора часа, по совету Давида, и это сработало. Проснулся, вовремя вышел, даже насладился утренней погодой, и к девяти часам уже был на работе. Решение оказалось очень простым.
Всё прошло по списку оговоренных задач: принял перевозку, выдал товары клиентам и сел за отчёт перед закрытием. Открыл шкатулку с наличкой и на секунду “сломался”, застыл в непонимании. Пересчитал деньги и сломался ещё раз. Открыл старый отчёт и стал сравнивать, пытаясь найти ошибку. Понял только когда делал новый отчёт.
Несколько дней назад вечером меня сменил другой работник, чтобы я успел на вечер поэзии у Паши. С ним расплатились наличкой, но он не вписал это в отчёт. На следующий день наличкой никто не платил – я не стал открывать шкатулку и просто скопировал число из отчёта с ошибкой. А когда у меня был выходной, Михаил Сергеич пришёл на пункт и увидел, что денег больше, чем написано.
– Ну ты-то давно работаешь, девчонка – ладно, но ты мог и пересчитать… – говорил он мне потом, спустя время и как остыл.
Я не был зол на него или на ситуацию, в которой получил по шапке, хотя, оказывается, был не виноват. Просто был удивлён тому, что такая нелепица подарила столько нервотрёпки и заставила думать о том, что потенциально может изменить мою жизнь.
Ключ провернулся на два оборота и вышел из замка, после чего был передан в шаурмечную рядом, откуда завтра его заберёт уже другой сменщик. Дай бог, этот проблем не доставит. А у меня впереди три выходных с кучей событий.
Я начал было соображать как попасть на все разом и устроить график – и вдруг остановился посреди тротуара, огляделся вокруг. А хочу ли я на эти мероприятия? Нет меня звали, конечно… Но ещё есть время отказаться.
У меня две задачи — делать хорошо то, за что я берусь, и прожить эту жизнь так, чтобы потом о ней не жалеть. Если концерте «Зираэль» и произойдёт что-то интересное, то это не значит, что я что-то упустил. Я целиком был занят собой и не стал разрывать себя на части, чтобы всем отдать по жалкому кусочку.
Вокруг было полно людей – вечер субботы. Все они шли по своим делам и ни на секунду не останавливались, даже пьяные шли уверенно и ясно осознавали свой путь. Поток бурной жизни грозил утянуть за собой, но я не чувствовал его притягательной силы. Набрал полную грудь воздуха, выдохнул, надел очки и достал сигарету. Тело и разум ощутили свободную, расслабленную лёгкость. И мой шаг, наконец, сбавил свой бешенный темп – передо мной простирались красивые улицы, передо мной простилась вся жизнь.