Голод
Акк знал о нём слишком много. Он знал голод костей, будто становившихся тесными внутри собственного тела, и голод звёзд, которые дрожали над Бангкоком так близко, словно их можно было снять с неба, но стоило протянуть руку — и они отступали за влажную черноту ночи. Он знал голод ярости, питавшейся кровью и всё равно остававшейся пустой. Знал ярость, после которой земля казалась выжженной, дома — картонными декорациями, а человек оставался среди пепла и не понимал, кого именно хотел наказать.
И ещё Акк знал другое страдание — тихое, низкое, почти звериное одиночество. Он много лет держал его под замком: ради порядка, ради своего звания старосты, ради чужого спокойствия. В Суппало умели поощрять тех, кто молчал вовремя.
Бангкок никогда по-настоящему не засыпал. Даже за высокими стенами элитной школы до Акка доносились далёкие сигналы машин, рокот моторов и шорох шин по мокрому асфальту. Недавний дождь оставил на ставнях россыпь капель, и те время от времени срывались вниз, словно кто-то невидимый перебирал ногтями стекло. В старой комнате при общежитии пахло воском, лекарственными травами и влажным камнем. Несколько свечей дрожали на подоконнике; их света едва хватало, чтобы увидеть Айяна, сидевшего на краю узкой кровати.
Рубашка лежала рядом с ним. На спине темнели длинные параллельные полосы.
Акк не спрашивал, чем их оставили. Он видел розги в шкафу дисциплинарного совета и слышал утром сухой голос Чадока, перечислявшего нарушения: дерзость, отказ подчиниться, насмешка над традициями Суппало. Тогда Акк стоял рядом, выпрямившись, как полагалось старосте, и ничего не сказал. Теперь его молчание казалось ещё одной полосой на коже Айяна.
— Полегче, герой. Просто дыши и постарайся не двигаться, — сказал Акк.
Он попытался придать голосу привычную строгость, но последняя фраза прозвучала почти как просьба. Айян повернул голову. На его виске блестел пот, однако в глазах уже таилась знакомая насмешка.
— Когда ты так командуешь, мне трудно не улыбаться.
Уголок его рта дрогнул. Он был бледен под тёплым оттенком кожи, избит, едва удерживал плечи прямо — и всё равно улыбался. Это раздражало Акка почти так же сильно, как восхищало.
— Опять решил проверить, где заканчивается терпение Чадока?
— Скорее где начинается его воображение. Оказалось, оно заканчивается раньше.
Айян тихо втянул воздух, когда Акк коснулся ладонью кожи возле верхней полосы. Улыбка исчезла, пальцы сжали край простыни.
— Мне действительно следовало прислушаться, когда он предупредил, что…
Боль оборвала реплику. Айян дёрнулся, но Акк удержал его за плечо — осторожно, не касаясь рассечённой кожи.
— Тише. Глубокий вдох. И хотя бы минуту не говори.
— Ты просишь невозможного.
Акк хотел ответить, однако почувствовал под пальцами жар. Не обычное тепло живого тела, а лихорадочное, тревожное пламя. Он закрыл глаза и позволил магии подняться из глубины груди.
Сначала между его пальцами появилась тонкая оранжевая нить. Она была яркой, как сердцевина подсолнуха под полуденным солнцем, но по краям её окружала чернота — не пустая, а живая, похожая на обугленные лепестки. Свет медленно растёкся по ладони и лёг на спину Айяна прозрачными кругами. В полумраке казалось, что в комнате распустились невидимые цветы.
Акк знал, как лечить раны. Он изучал схемы, запоминал заклинания, тренировался до ломоты в пальцах. Но никто не предупреждал его, что исцеление может стать настолько сокровенным даром. Что чужое дыхание будет отзываться в его груди. Что каждая капля крови на ладони покажется дороже золота.
Оранжево-чёрное сияние поползло вдоль плеч Айяна, повторяя рельеф мышц. Кожа под ним разглаживалась, края рассечений стягивались. Айян медленно выдохнул, и напряжение покинуло его шею.
— Ах, — сорвалось у него. Он чуть подался назад, навстречу ладони Акка. — Это… приятно.
От интонации у Акка участился пульс. Он заставил себя смотреть только на раны. Не ниже. Не на линию позвоночника, не на каплю пота, медленно скользившую по боку, не на движение рёбер под кожей. Магия требовала сосредоточенности, но Айян всегда разрушал её одним поворотом головы, одной полуулыбкой, одним неосторожным касанием.
Голод. Ненасытный, дикий голод. Он пронизывает тебя, словно рой саранчи, и ничто не живет, ничто не кричит вслед за ним — вся жизнь заглушается им.
Когда самые глубокие полосы затянулись, Айян поднял голову. В его глазах была не благодарность — по крайней мере, не только она. Там теплилось что-то мягкое и внимательное, словно он давно видел то, что Акк так старательно скрывал.
Каждый импульс магии входил в тело Айяна вместе с его вздохом. Тёплый воздух касался запястья Акка. Ему хотелось подхватить этого бесстыдника, удержать его, не позволить боли вернуться. Хотелось продолжать отдавать ему силу, пока внутри самого Акка ничего не останется.
Не думай об этом, приказал он себе. Не сейчас. Никогда.
— Ты смотришь слишком внимательно, — произнёс Айян.
Его веки потяжелели, но усмешка осталась. Он повернулся ровно настолько, чтобы увидеть Акка через плечо.
— Нашёл что-нибудь интересное?
— Я проверял действие заклинания.
— Конечно.
— Расслабься и поспи. Я закончу, и ты сможешь вернуться в комнату.
— А если я не хочу возвращаться?
Пальцы Акка замерли. Магия почувствовала это раньше него: оранжевое сияние вспыхнуло ярче, чёрные края развернулись по коже тонкими лепестками. Незваная эмоция проникла в заклинание и изменила его ритм.
Айян тихо простонал.
Звук был почти неслышным, всего лишь надломленный выдох, но в Акке что-то оборвалось. Свет охватил тело Айяна, скользнул по рёбрам и поднялся по запястью самого Акка, лизнув край закатанного рукава без жара и боли. Комната наполнилась запахом подсолнухов, нагретых полуденным солнцем, хотя за окнами лежала глубокая ночь. Ветер перебирал мокрую листву во дворе Суппало, по стёклам медленно сползали капли, а свеча у окна коптила так слабо, словно боялась потревожить их дыхание.
Акк наклонился прежде, чем успел решить, имеет ли право. Его губы коснулись линии челюсти Айяна — коротко, почти невесомо. Щетина, неизменно появлявшаяся к вечеру на щеках его Шортстопа, царапнула ему губы. От этого простого ощущения по телу прошла дрожь, слишком похожая на откровение. На одно мгновение Акк забыл о бинтах, наказании, Чадоке и собственном звании. Остались лишь тёплая кожа, чужой пульс под ней и близость, которой он столько месяцев не позволял обрести имя.
Он отшатнулся. Сердце билось тяжело и беспорядочно, будто пыталось проломить рёбра.
— Прости. Я не должен был. Заклинание иногда усиливает ощущения, и я…
Айян поднял руку. Его пальцы сомкнулись на запястье Акка — не крепко, но достаточно, чтобы остановить не только поток оправданий, но и само движение назад. Большой палец лёг туда, где под кожей метался пульс.
— Акк, — выдохнул он.
Насмешки в его голосе почти не осталось. От этого собственное имя прозвучало опаснее любого прозвища.
Акк посмотрел на него. Лицо Айяна оставалось бледным после боли, волосы прилипли к вискам, а уголок рта был рассечён. И всё же глаза у него были ясными, внимательными. Он не выглядел загнанным или беспомощным. Даже сейчас, полуголый, избитый за очередное неповиновение устаревшим правилам, Айян смотрел на старосту так, словно именно Акк оказался перед ним без всякой защиты.
— Если не хочешь, чтобы я остановился, скажи, — произнёс Акк.
Между ними протянулась короткая тишина. Айян перевёл взгляд на его рот и чуть заметно потянул за запястье, возвращая ладонь к своей спине.
— Не останавливайся.
Этого оказалось достаточно.
С нижнего этажа донёсся хлопок двери. Оба замерли, прислушиваясь. По коридору будто скользнула тень, однако шагов не последовало. Только дождь зашелестел сильнее, и свеча у окна склонила пламя, словно тоже пыталась расслышать, что происходит в маленькой комнате старосты.
Акк приблизился. На этот раз медленно — не из страха, а потому, что торопливость казалась почти кощунством. Он положил ладонь между лопаток Айяна, туда, где кожа оставалась неповреждённой. Под пальцами перекатывалось напряжение мышц. Айян вздрогнул, и Акк уже собирался убрать руку, но тот чуть подался назад, плотнее прижимаясь к его ладони.
Оранжевый свет разошёлся плавными волнами. Чёрные нити обозначили края каждой заживавшей полосы, легли на кожу тонкой вязью и начали стягивать повреждения. Магия пульсировала вместе с сердцем Акка. Она обвивала рёбра Айяна, текла по бокам, спускалась к пояснице и там расцветала тёмными венчиками, в сердцевине которых горело густое золото.
Акк всегда считал собственную магию инструментом. Её следовало направлять точно, расходовать бережно и гасить сразу после завершения работы. Но сейчас она вела себя почти как живое существо. Она чувствовала жар чужого тела. Задерживалась там, где задерживался его взгляд. Отвечала на каждый вздох Айяна более яркой вспышкой.
— Она тебя выдаёт, — прошептал Айян.
— Что?
— Твоя магия. Ты можешь сколько угодно изображать образцового старосту, но она совсем не умеет притворяться.
Акк медленно, почти благоговейно, провел кончиками пальцев вдоль рельефа позвоночника, едва осязая подушечками тонкую преграду между своей волей и чужой болью. Он не задел ни единого рассечения, ни единого багрового следа, оставленного розгами, но Айян внезапно выгнулся навстречу этой ласке. В полумраке комнаты его движение показалось Акку мучительным и прекрасным — так вздрагивает струна, к которой едва прикоснулись смычком.
— Замолчи, — выдохнул Акк. Голос его, обычно резкий и командный, сейчас надломился, став тихим, как осыпающийся пепел.
Айян не повернулся, но Акк увидел, как напряглись мышцы на его плечах, ловя это короткое приказание.
— Командуешь? — Слова Айяна прозвучали почти как дразнящий шепот в исповедальне. В них не было прежнего вызова, только мягкое, обволакивающее любопытство.
Акк на мгновение замер, чувствуя, как магия в его жилах пульсирует в такт этому шепоту. Он наклонился ближе, так что его дыхание коснулось влажной кожи между лопатками Айяна.
— Прошу, — исправил он, и это слово, произнесенное в самую тишину ночи, показалось ему более опасным, чем любое признание в преступлении.
Он почувствовал, как Айян медленно расслабился под его рукой. Улыбка Шортстопа не была видна, но она расцвела в самом воздухе — Акк ощутил её теплоту почти физически, словно невидимые губы коснулись чувствительной кожи на внутренней стороне его запястья, там, где под тонким слоем эпидермиса лихорадочно бился пульс.
— Так уже... — Айян сделал вдох, и его голос дрогнул от скрытого удовольствия, — ...гораздо интереснее.
Акк наклонился и прижался губами к коже рядом с верхним рубцом. Не к самой ране, а к узкому нетронутому месту между тёмной линией и плечом. Айян резко втянул воздух. Его пальцы скользнули в волосы Акка, сначала осторожно, словно он лишь хотел убедиться, что тот настоящий, затем глубже, ближе к затылку.
Это прикосновение уничтожило последние остатки безопасного расстояния.
Акк снова поцеловал его. Медленнее. Губами он почувствовал, как под кожей бьётся кровь, как остаточная дрожь проходит по плечу. Оранжево-чёрное сияние собралось вокруг его пальцев и мягко потекло навстречу поцелую, превращая лечение в странный ритуал, слишком нежный для заклинания и слишком необходимый, чтобы назвать его простой лаской.
Каждый поцелуй лишь дразнил голод. Он ворочался внутри Акка, тёмный и горячий, требовал приблизиться ещё, обхватить Айяна, прижать к себе и больше никуда не отпускать. Но теперь Акк понимал: голод не обязательно утолять обладанием. Иногда достаточно было услышать, как Айян произносит его имя, почувствовать пальцы в своих волосах и позволить ему самому выбрать следующее движение.
Акк поднял голову. Айян повернулся вполоборота, насколько позволяла боль. Их лица оказались так близко, что дыхание смешалось. Губы Айяна были приоткрыты; на нижней блестела тонкая полоска влаги. Акк смотрел слишком долго и знал, что Айян это заметил.
— Нравится? — спросил он, и собственный голос показался ему незнакомым: ниже, тише, лишённый привычной твёрдости.
Айян медленно провёл большим пальцем по его затылку.
— Если я скажу «да», ты станешь самодовольным.
— Это не ответ.
— Тогда подойди ближе и попробуй догадаться.
Акк придвинулся ещё немного — настолько, что кончик его носа скользнул по щеке Айяна. Тот тихо рассмеялся, но смех оборвался болезненным вдохом. Под ладонью Акка напряглись мышцы, и магия немедленно отозвалась на чужую боль: мягкое золотое сияние сомкнулось вокруг повреждённого бока.
— Не смейся, — прошептал Акк.
Он собирался сказать это строго, однако близость лишила слова привычной твёрдости. Айян заметил. Его губы тронула улыбка, хотя он всё ещё дышал осторожно, будто любое резкое движение могло разбудить боль.
— Ты забавный, когда пытаешься быть властным.
Пальцы Акка задержались у края ушиба. Под ними дрожал золотистый свет.
— Я тебя лечу.
— А я изо всех сил стараюсь не мешать.
— Плохо стараешься.
Айян повернул голову. Теперь между их лицами почти не осталось пространства, и следующая реплика коснулась кожи Акка тёплым дыханием:
— Но тебе ведь нравится.
Ответ уже подступил к губам — привычный, резкий, безопасный. Акк не произнёс его. Слова только вернули бы между ними расстояние, а ему вдруг стало невыносимо даже думать об этом расстоянии.
Он склонился к основанию шеи Айяна. Кожа там была горячее, чем на плечах; от неё пахло дождём, потом и горьковатыми лекарственными травами. Под этими запахами таилось что-то ещё — тёплое, едва уловимое, принадлежавшее только Айяну. Акк задержал дыхание слишком поздно: этот запах уже наполнил лёгкие.
Его губы коснулись кожи.
Пульс Айяна судорожно ударился под ними. Золотое сияние дрогнуло и стало ярче, будто магия тоже почувствовала эту перемену.
На этот раз Айян не нашёл новой шутки.
Его улыбка исчезла не сразу — медленно растаяла в полумраке. Пальцы сильнее сжались в волосах Акка, не вынуждая и не направляя — просто выдавая то, что голос пока скрывал. Грудь Айяна поднималась чаще. Каждый вдох проходил через магию и возвращался к Акку тёплой волной, от которой кружилась голова.
Между ними слишком долго накапливалось это медленное притяжение к орбитам друг друга: в спорах до и после занятий, во взглядах поверх раскрытых книг, в резких словах на пустых лестницах, в наказаниях, от которых Акк пытался его уберечь, и в нарушениях, которые Айян совершал так, будто проверял, сколько раз староста выберет его вместо правил. Акк думал, что скрывает всё это достаточно глубоко. Теперь огонь вышел наружу — оранжевый, как бескрайнее поле подсолнухов, и чёрный по краям, как ночь, обступившая Суппало.
На одно мгновение в памяти прозвучал голос Чадока: привязанность делает человека слабым.
Акк вспомнил полосы на спине Айяна и почувствовал, как его ладонь сжалась.
Айян накрыл её своей рукой. Не позволил убрать — лишь разжал напряжённые пальцы один за другим и снова прижал их к коже.
Голос Чадока умолк.
Светящиеся нити прошли по груди Айяна и сомкнулись на последних ушибах. Золотое сияние задержалось на коже, словно не желая угасать, а затем медленно стекло между рёбрами.
Айян выдохнул и прикрыл глаза. Напряжение оставляло его не сразу: сначала расслабились плечи, потом пальцы, всё ещё сжимавшие край простыни. Наконец он позволил голове откинуться на плечо Акка.
Акк замер.
Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но он ощутил его всем телом. Волосы Айяна щекотали подбородок. Их виски соприкоснулись, и через эту крошечную точку близости Акк чувствовал, как чужое дыхание постепенно становилось глубже и спокойнее. Ему боязно было даже пошевелить рукой: доверие Айяна казалось чем-то живым, способным испугаться резкого движения.
— Чёрт, — выдохнул Айян.
Его голос отозвался тёплой вибрацией у самого горла Акка. Несколько мгновений он молчал, будто ещё прислушивался к угасающей боли, а потом добавил с ленивой, едва слышной улыбкой:
— Это чудесно, мой дорогой Бигфут.
Акк прикрыл глаза. Конечно. Даже сейчас Айян не мог оставить ему ни капли достоинства.
— Назовёшь меня так ещё раз — лечение закончится.
Угроза прозвучала безнадёжно: ладонь Акка по-прежнему лежала на боку Айяна, а большой палец медленно гладил тёплую кожу у края исчезающего ушиба. Айян опустил взгляд на эту ладонь. Уголок его рта дрогнул.
— Значит, придётся придумать что-нибудь хуже.
— В этом я никогда не сомневался.
Тишина после ответа не стала неловкой. Напротив, в ней словно открылось новое пространство — тесное, тёплое, наполненное запахом дождя и медленно угасавшей магии. Айян поднял глаза. Насмешка ещё таилась в них, но теперь за ней проступило что-то более спокойное и опасное.
Он повернул голову.
Акк заметил движение, однако не успел понять его намерения. Губы Айяна скользнули возле уголка его рта — лишь короткое прикосновение тёплого дыхания и мягкой кожи. Слишком близкое, чтобы принять его за случайность. Слишком быстрое, чтобы назвать настоящим поцелуем.
Но тело Акка не нуждалось в точном названии.
По нему прокатилась резкая волна. Магия вспыхнула прежде, чем он сумел её удержать: золотой свет взметнулся к потолку, раскрылся в темноте крупными лепестками, а между ними проступили тонкие чёрные прожилки. На миг вся комната превратилась в ночное поле подсолнухов.
Айян медленно поднял взгляд. Золотые отблески скользнули по его скулам и загорелись в тёмных глазах. Он тихо присвистнул, но головы с плеча Акка не убрал.
— Магия совсем не умеет притворяться, — прошептал он.
Его взгляд опустился к губам Акка и снова поднялся к глазам.
— Впрочем, как и ты.
Акк хотел возразить. Хотел напомнить, что заклинания иногда выходили из-под контроля, что это ничего не доказывало, что Айян снова видел лишь то, что хотел увидеть.
Но под ладонью лежала его тёплая кожа. Возле рта всё ещё сохранялось призрачное ощущение чужих губ. Золотые лепестки медленно гасли над ними, оставляя на стенах дрожащие чёрные тени.
Любая ложь прозвучала бы сейчас слишком громко.
И на этот раз Акк не отшатнулся и не стал оправдываться. Он только коснулся лбом его виска и позволил себе улыбнуться. Ему хотелось запомнить Айяна именно таким: живым, упрямым, смеющимся после боли, с оранжевым сиянием на коже и тёмными искрами в глазах. Хотелось стать частью этого света, не заслоняя его; теплом, к которому Айян мог приблизиться сам.
Акк ослабил объятие, оставляя между ними пространство.
Айян тут же сократил его снова.
— Акк, я…
— Я знаю, — тихо сказал Акк, хотя на самом деле не знал. — Глубокий вдох, неисправимый нарушитель.
Айян послушался. Его грудь поднялась, и магические волны повторили движение. Оранжево-чёрное сияние вспыхнуло в последний раз, после чего рассыпалось золотистой пылью и погасло на коже. Остались только бледные линии новых шрамов.
— Всё, — сказал Акк.
— Жаль.
В одном коротком слове оказалось больше, чем Акк был готов услышать. Он отвёл взгляд и потянулся к оставшимся бинтам — сложил один, затем другой, слишком тщательно расправляя края. Нужно было чем-то занять руки.
Но Айян всё ещё держал его за запястье.
Пальцы лежали свободно, без нажима. Акк мог бы высвободиться одним движением, однако не сделал этого.
— Ты не обязан исправлять всё, что делает Чадок, — сказал Айян.
В его голосе больше не было насмешки. Именно поэтому Акк замер.
За окном глухо прошелестели шины по мокрому асфальту. Звук быстро растворился в ночном городе, и снова стало слышно лишь их дыхание.
— Я стоял там и молчал.
Он произнёс это, глядя на бинты, будто признание относилось к ним, а не к тёмным следам на теле Айяна.
Большой палец Айяна едва заметно скользнул по внутренней стороне его запястья.
— В следующий раз не молчи.
Акк наконец посмотрел на него.
— Следующего раза не будет.
Айян приподнял бровь. На его губах появилась тень прежней улыбки — осторожная, почти сонная.
— Потому что я стану вести себя хорошо?
Акк не улыбнулся. Он перевернул ладонь и сжал пальцы Айяна в своих.
— Потому что я не позволю ему снова это сделать.
Что-то изменилось в лице Айяна. Насмешка исчезла не сразу, а медленно, словно он ещё пытался удержать её — привычную защиту, за которой можно было спрятать всё, что действительно имело значение.
На этот раз он ничего не ответил.
Тишина между ними не давила. Она была тёплой и тесной, наполненной дыханием, запахом воска и отдалённым шумом Бангкока. Пламя свечи качнулось, проведя золотым светом по щеке Айяна.
Его пальцы разжались неохотно. Ладонь соскользнула с запястья Акка и легла на постель.
Айян повернулся на бок, осторожно устраивая вылеченное тело, и закрыл глаза. Даже теперь в линии его рта сохранялось упрямство, но усталость оказалась сильнее. Через несколько вдохов напряжение ушло из плеч.
Акк остался рядом, всё ещё ощущая на запястье тепло его пальцев. Он укрыл его лёгкой простынёй. На мгновение ему захотелось лечь рядом, обнять Айяна не только руками, но и всем существом, поделиться теплом, которое не могла создать никакая магия. Вместо этого он сел на пол у кровати, прислонился спиной к стене и остался сторожить его сон.
Айян дышал ровно. На его коже ещё мерцала одна крошечная оранжевая искра, окружённая чёрным венчиком. Она напоминала подсолнух, распустившийся среди ночи.
Его добыча падала, обессиленная, и на мгновение он переставал испытывать тоску.