Переговоры

Волк хотел вырваться наружу.
Я чувствовал его под кожей — в напряжении пальцев, в жаре, медленно поднимавшемся вдоль позвоночника, в каждом ударе сердца. Он ворочался внутри меня, огромный и нетерпеливый, словно мое человеческое тело было слишком тесной клеткой. Обычно я удерживал его без особого труда. В ту ночь это давалось тяжелее.
Кровь.
Человеческая кровь.
Кровь Пхувина Тангсакюена.
Влажный воздух Бангкока не рассеивал запахи, а собирал их и удерживал над землей. Каждая капля оставляла на дорожке отчетливую метку, смешивалась с дождевой водой, болотной сыростью и горечью раздавленных листьев. След тянулся через заросшую часть парка Бенчакитти, между баньянами и темными заводями, в которых отражались искривленные огни высоток.
Далеко за деревьями не умолкал Сукхумвит. По мокрому асфальту шуршали шины, над крышами гудели кондиционеры, где-то резко просигналил автомобиль. Город находился совсем рядом, но здесь, среди воды, корней и высокой травы, он казался тонкой декорацией. Под ней начинался мир, в котором имели значение только след, запах и голод.
Не я заставил Пхувина истекать кровью. Это сделал тот, за кем он охотился. Я обнаружил тело раньше, у северной границы парка, но охотник к тому времени уже ушел. Он двигался на юг и помечал путь собственной кровью.
Слишком отчетливо.
Слишком ровно.
Я понимал это даже тогда, когда волк толкал меня вперед. След выглядел почти вызывающим. Пхувин умел останавливать кровотечение. Он умел исчезать там, где другой человек оставил бы половину жизни на листьях. Если его запах тянулся через весь парк, значит, либо он был ранен серьезнее, чем я думал, либо хотел, чтобы его нашли.
Меня.
Эта мысль должна была остановить меня.
Вместо этого я ускорил шаг.
Когти уже прорезали кончики пальцев, когда я увидел его между баньянами. Пхувин прислонился плечом к стволу, наполовину скрытый свисающими корнями. Темная рубашка прилипла к его телу. На боку ткань блестела от крови, а у ног лежал арбалет. Не брошенный — положенный так, чтобы до него можно было дотянуться одним движением.
Охотник всегда оставался охотником.
Я остановился в нескольких шагах. Под подошвой хрустнула тонкая ветка, хотя я мог бы пройти бесшумно. Пхувин мгновенно поднял голову. Боль обострила его внимание, сделала взгляд жестче. Его пальцы впились в кору; несколько влажных щепок отделились от ствола и упали в траву.
Запах накрыл меня целиком. Железо крови. Соль пота. Адреналин. И еще одна нота — теплая, пряная, почти неуместная среди болотной сырости.
Волк распознал ее раньше меня.
Я оскалился, пытаясь не позволить ему решить, что будет дальше. Он хотел крови. Я хотел подойти ближе. Разница между этими желаниями становилась опасно тонкой.
— Беги.
Слово прозвучало хрипло. Оно скользнуло между нами холоднее дождевой воды.
Пхувин не пошевелился. Только глубже вдохнул, и его грудь поднялась под мокрой тканью. Затем он оттолкнулся от дерева и выпрямился. Движение отозвалось болью: уголок его рта дрогнул, но взгляд остался неподвижным.
— Нет.
Его сердце билось быстро. Я слышал каждый удар, отчетливый и тяжелый, однако страх не заставлял его отступать. Пхувин перенес вес на здоровую ногу и оставил руки на виду. Арбалет по-прежнему лежал рядом.
Он будто предлагал мне самому решить, чем являлась эта встреча.
Я опустил взгляд на темную полосу крови, пересекавшую его бок, затем снова посмотрел ему в лицо.
— Я предупреждал тебя, Тангсакюен.
Фамилия создала между нами дистанцию, которой уже не существовало. Пхувин услышал это. По его губам скользнула едва заметная улыбка — не насмешка, скорее признание хода в игре, начавшейся задолго до этой ночи.
— Я не искал драки. — Он медленно выпрямил плечи, скрывая очередной приступ боли. — По крайней мере, не той, которую ты себе представлял. Стрелы предназначались не для тебя.
— Как великодушно.
Я подошел на шаг. Волк потянулся к нему вместе со мной.
— И я не собирался убегать, чтобы потешить твои инстинкты, — продолжил Пхувин.
Он говорил спокойно, но его пульс ускорился. Я слышал кровь под тонкой кожей шеи. Видел, как в ямке над ключицей задержалась капля дождя. Она медленно поползла вниз и исчезла под воротником.
— Потешить? — Я усмехнулся, хотя улыбка получилась слишком острой. — Ты пришел туда, где я мог тебя найти. Прошел через половину парка, оставляя кровь на каждой второй ветке. Даже человек счел бы это приглашением.
— Но пришел не человек.
Его голос натянул воздух между нами, как тетиву. Я сделал еще шаг. Теперь нас разделяло меньше метра. Пахло им так сильно, что город исчез. Остались баньяны, вода и ровное тепло чужого тела.
— Нет, — произнес я. — Пришел не человек.
Пхувин поднял руку. На мгновение мне показалось, что он потянулся к оружию, и волк внутри меня ощетинился. Но охотник лишь взялся за край собственной рубашки и медленно приподнял ее.
Я увидел раны.
Они были неглубокими. Болезненными, но рассчитанными. Ни одна не задевала жизненно важного места. Надрезы располагались слишком аккуратно, чтобы быть следствием беспорядочной схватки.
Я отступил на полшага.
Ловушка.
Не западня со стрелами, серебром и огнем. Хуже.
Пхувин привел меня сюда намеренно. Выбрал маршрут, позволил крови лечь на влажную землю и ждал, когда я приду по следу. Каждая наша ссора, каждая угроза, каждый взгляд, задержавшийся дольше допустимого, внезапно сложились в единый узор. Мы не просто провоцировали друг друга. Мы договаривались на языке, который оба упрямо отказывались называть.
Черт.
Осознание обожгло сильнее серебра.
Пхувин наблюдал за мной. Его рубашка оставалась приподнятой, открывая живот и темные дорожки подсохшей крови. В его позе не было беспомощности. Он демонстрировал мне результат собственной работы и ждал, когда я признаю, что понял послание.
— Что-то тебя беспокоило, Наравит?
Теперь фамилия прозвучала из его уст. Намеренно холодная, почти официальная. И совершенно лживая.
Я сжал рот в тонкую линию. Он знал ответ. Конечно, знал. Видел когти. Слышал мое дыхание. Возможно, различал золотой отсвет, проступивший в глазах.
— Ты, — ответил я.
Улыбка Пхувина стала заметнее.
— Какая неожиданность.
— Не переигрывай.
Я приблизился, пока носки наших ботинок почти не соприкоснулись. Тепло его тела пробивалось сквозь влажную одежду. Волк метался внутри, требуя прикосновения, укуса, следа, который не смоет тропический дождь.
— Ты пахнешь кровью, — продолжил я тише. — Железом, корицей и неприятностями. Особенно неприятностями.
— А ты все-таки пришел.
— Я никогда не утверждал, что обладаю безупречным здравомыслием.
Пхувин коротко рассмеялся, но смех оборвался, когда боль стянула его бок. Он попытался скрыть это, опустив рубашку, однако я перехватил его запястье. Не сжал — просто остановил движение.
Под моими пальцами бился его пульс.
Город снова напомнил о себе: где-то за деревьями прогремел поезд, и рябь прошла по черной воде. Белые огни высоток дрогнули в отражении, словно мир на секунду потерял устойчивость.
— Ты ранил себя ради этого? — спросил я.
— Не льсти себе. Раны уже были. Я только сделал след заметнее.
— Это должно меня успокоить?
— Разве ты хотел успокоиться?
Его вопрос задел точнее стрелы. Я перевел взгляд с его глаз на рот. Между нами больше не было ничего случайного. Не было ошибки, недоразумения или неверно понятой угрозы. Только итог долгой игры, правила которой мы выстраивали каждой встречей.
— Я не буду мягким, — предупредил я.
Пхувин не отвел глаз. Свободной рукой он коснулся моей груди и медленно провел пальцами по ткани, будто проверял, действительно ли под ней скрывалось чудовище.
— Я и не искал мягкости.
— После этой ночи останутся следы.
— Следы уже остались.
Его пальцы задержались над моим сердцем. Оно билось почти так же быстро, как его собственное. Мне не понравилось, что он мог это почувствовать. Еще меньше мне понравилось, насколько сильно я хотел, чтобы он почувствовал все.
— Ты устроил охоту на оборотня, не зарядив арбалет серебром, — произнес я. — Это либо смелость, либо глупость.
— Между ними всегда была тонкая граница.
— Ты любишь ходить по ней.
— Только когда знаю, кто ждет с другой стороны.
Он отпустил мою рубашку и наклонился ближе. Не настолько, чтобы коснуться, но достаточно, чтобы его дыхание согрело мои губы. Запах крови стал почти невыносимым.
Я повернул его запястье и увидел старый шрам поперек ладони. Охотничья работа. Серебро, тетива, лезвия — вся его жизнь была записана на коже. Волк хотел добавить к этой истории собственную строку.
— Ты пришел за мной, — произнес я.
Это не было вопросом.
— Наконец-то догадался.
— Самодовольство тебе не идет.
— Ложь тебе тоже.
Я отпустил его руку, но Пхувин не отстранился. Напротив, он схватил меня за воротник и притянул ближе. Резкое движение отозвалось в его боку; он втянул воздух сквозь зубы, однако хватку не ослабил.
— Ты слишком много говоришь, волк.
Он произнес последнее слово с намеренным презрением, но его тело выдавало другую правду. Волк услышал ее в сбившемся дыхании и ускорившемся пульсе. Я ощутил, как голод свернулся внутри тугой пружиной.
— А ты слишком старательно меня провоцируешь, охотник.
— Возможно, мне надоело ждать.
Последнее расстояние исчезло.
Я поцеловал его резко, почти сердито. Пхувин ответил без колебания, с тем же вызовом, который звучал в каждом нашем споре. Его пальцы сжали мой воротник, мои ладони легли ему на талию, и на мгновение мы замерли, проверяя, кто первым уступит.
Не уступил никто.
Я прижал его к баньяну, но ладонь подставил между его раненым боком и жесткой корой. Этот жест не остался незамеченным: Пхувин едва заметно усмехнулся мне в губы.
— Не смей, — выдохнул я.
— Что именно?
— Делать вывод, будто я собирался тебя беречь.
— Конечно нет.
Его ногти впились мне в плечи сквозь рубашку. Боль оказалась короткой и яркой. Волк отозвался рычанием, которое я не успел сдержать. Цикады вокруг будто на секунду стихли, а потом снова заполнили ночь непрерывным электрическим треском.
Я провел губами по его скуле, остановился у шеи и вдохнул. Кровь пахла железом и корицей, дождем и теплой кожей. Пхувин запрокинул голову, открывая линию горла. Не беспомощный жест — демонстративный. Почти дерзость.
— Ты понятия не имел, к чему это приведет, — пробормотал я.
— Напротив. — Его голос дрогнул, но не от страха. — Я рассчитывал именно на это.
Я коснулся языком засохшей капли у его шеи. Вкус оказался солоноватым, пряным и слишком живым. Волк рванулся вперед, требуя большего, и мне пришлось стиснуть зубы, чтобы сохранить остатки контроля.
Пхувин почувствовал эту борьбу. Я понял по тому, как изменился его взгляд.
— Вот он, — тихо произнес он.
— Кто?
— Тот, за кем я пришел.
Во мне что-то оборвалось.
Я снова поцеловал его, глубже и жестче. Он встретил меня без тени осторожности, прикусил мою нижнюю губу и тут же провел по ней языком. Воздух между нами стал горячим, хотя с листьев продолжала капать прохладная вода. Руки Пхувина скользнули под мою рубашку. Его ладони были грубыми от оружия, пальцы — сильными и уверенными.
Охотник касался чудовища так, словно давно решил, что не станет его бояться.
Я перехватил его запястья и поднял над головой. Пхувин напрягся, проверяя силу захвата, затем расслабился ровно настолько, чтобы превратить сопротивление в обещание. Его взгляд оставался ясным и вызывающим.
— Только одна проблема, — произнес я.
— У тебя их гораздо больше одной.
— Не думай, что ты управляешь этой охотой.
Он медленно улыбнулся. В отраженном свете города его глаза казались почти серебряными.
— Тогда докажи.
Тетива лопнула.
Я притянул его к себе, чувствуя жар тела, частое дыхание и биение крови под кожей. Пхувин ответил движением, которое не оставляло места сомнениям или отступлению. Он заманил меня сюда, но теперь мы оба находились внутри ловушки.
Над водой дрожали отражения башен. Сукхумвит продолжал шуметь, не подозревая, что в заросшей части парка охотник поймал оборотня и позволил оборотню поймать себя. Дождь зашуршал по листьям сильнее, стирая кровь с дорожек и уничтожая след, по которому я пришел.
Для обратного пути он все равно больше не имел значения.