Техника безопасности при удушении предателя

Весть о том, что Кант пропал, Байсон встретил улыбкой.

Улыбка получилась хорошая. Мягкая, немного растерянная. Такая появлялась у него, когда в бургерной заканчивался клубничный сироп или посетитель просил подать салат без заправки, булочки, котлеты и овощей. Милый парень столкнулся с маленькой несправедливостью мира и пока не решил, стоит ли расстраиваться.
Только пластиковый стакан в его руке хрустнул.
Фадель перевёл взгляд со стакана на лицо брата и выключил плиту.
— Повтори.
Стайл, сидевший на стойке там, где нормальных посетителей Фадель немедленно заставлял слезть, перестал жевать картошку. Телефон в его руке всё ещё светился открытым сообщением.
— Я написал Канту, — осторожно сказал он. — Потом позвонил. Потом ещё раз написал. Потом позвонил с другого номера, потому что вдруг он тебя игнорирует, а меня нет.
— Очень логично, — произнёс Фадель.
— Спасибо. В общем, его телефон отключён. В тату-салоне он не появлялся. Дома его нет. Соседка видела, как он вчера вечером сел в серую машину.
Байсон поставил смятый стакан на стойку. Бережно, почти любовно. Крышка соскочила, и чай выплеснулся на его пальцы.
Он не заметил.
Кант пропал.
Нет. Так не годится.
Это было нечестно.
Кант предал его. Влез в его жизнь с наглой улыбкой, красивыми руками и глазами, которые слишком легко становились тёмными, стоило Байсону понизить голос. Позволил себя полюбить. Сам говорил правильные слова, касался так, будто Байсон был чем-то драгоценным, а не оружием в слишком симпатичной оболочке.
А потом выяснилось, что Кант работал на полицию.
Следил. Собирал улики. Лгал.
Следовательно, убить Канта должен был Байсон.
Лично.
Никто не имел права похищать его обманщика прежде, чем Байсон решит, как именно тот будет расплачиваться. Он представлял это не раз. Кант на коленях. Его шея под ладонью Байсона. Пальцы сжимаются, перекрывая дыхание, и Кант наконец понимает, что за предательство приходится платить.
В памяти возникло совсем другое: большие глаза Канта, затуманенные возбуждением, приоткрытые губы и хриплое:
— Сильнее. Пожалуйста.
Так.
Смена плана.
Отмена сделать больно.
Но задушить всё равно можно.
Байсон представил следы от своих пальцев на его шее и то, как Кант рассматривал их бы утром в зеркале. Провёл бы по ним подушечками пальцев. Улыбнулся бы своей самодовольной улыбкой. Сказал бы что-нибудь невыносимое.
Потом Байсон вспомнил, как Кант лежал под ним, совершенно послушный впервые за весь вечер, и ждал похвалы.
А, дьявол.
Быть любителем БДСМ и планировать месть своему парню-обманщику было очень сложно.
Почему Фадель не предупреждал его о таком?
Байсон медленно повернул голову.
— Ты никогда не говорил, что месть может конфликтовать с сексуальными предпочтениями.
Фадель смотрел на него без выражения. Только лопатка для котлет замерла в его руке.
Стайл поперхнулся картошкой.
— Это сейчас главная проблема?
— Одна из главных.
— Кант пропал!
— Я услышал с первого раза.
Улыбка Байсона стала шире.
Стайл перестал кашлять.
Фадель положил лопатку на стол и вытер руки. Его движения оставались неторопливыми, но Байсон заметил, как брат едва заметно наклонил голову. Так Фадель оценивал расстояние до оружия, выходов и ближайшего человека, который мог превратиться в проблему.
Сейчас ближайшей проблемой был Стайл.
— Что ещё ты знаешь? — спросил Фадель.
— Серый седан. Тонированные окна. Номер соседка не запомнила. Кант вышел сам, но рядом стоял мужчина. Возможно, с оружием.
— Возможно?
— Он держал руку под курткой. Либо пистолет, либо очень странное желание почесать живот.
Фадель посмотрел на него.
— Пистолет, — согласился Стайл.
Байсон облизнул с пальца каплю сладкого чая. Слишком сладкого. Кант всегда просил класть меньше сиропа и каждый раз всё равно пил из стакана Байсона.
Он больше не должен был вспоминать такие вещи.
Он злился.
Очень злился.
— Капитан, — сказал Байсон.
Стайл отвёл глаза.
Вот и ответ.
Фадель обошёл стойку. Одного его шага хватило, чтобы пространство в бургерной изменилось. Только что здесь пахло мясом, горячим маслом и булочками. Теперь пахло угрозой.
Стайл проглотил остатки картошки.
— Я не уверен.
— Ты уверен, — сказал Фадель.
— Я предполагаю.
— Ты плохо врёшь.
— Неправда. Я великолепно вру. Однажды убедил отца, что двигатель сам выпал из машины.
Фадель приблизился ещё на шаг.
— Стайл.
Тот вздохнул. Затем спрыгнул со стойки, но отступать не стал. Байсон почти восхитился. Почти, потому что восхищение мешало ярости.
— Кант оставил сообщение, — признался Стайл. — На случай, если с ним что-то случится.
Байсон перестал улыбаться.
— Тебе?
— Мне.
— Не мне.
Слова прозвучали тихо.
Фадель бросил на Стайла предупреждающий взгляд, но было поздно.
— Вряд ли он мог оставить своему парню сообщение о том, что его начальник из полиции может его убрать, — сказал Стайл. — Особенно после того, как признался, что шпионил за этим парнем. Разговор мог стать неловким.
— Мог.
Байсон вытер ладонь о джинсы. Чай оставил липкий след. Раздражало.
Он шагнул к Стайлу.
Фадель оказался между ними.
Не резко. Не демонстративно. Просто встал так, что широкое плечо закрыло Стайла наполовину.
Байсон поднял брови.
— Ты его защищаешь?
— Я защищаю информацию, которая нам нужна.
Стайл выглянул из-за его плеча.
— И меня.
Фадель не обернулся.
— Не мешай.
— Но ты защищаешь.
— Стайл.
В голосе Фаделя появилась та особенная низкая нота, от которой большинство людей замолкало и начинало пересматривать жизненные решения.
Стайл просиял.
— Мне нравится, когда ты так произносишь моё имя.
Байсон посмотрел на брата. Фадель не изменился в лице, однако сжал челюсть.
Интересно.
Даже в ярости Байсон умел замечать слабые места. Фадель учил его этому сам. Правда, вряд ли предполагал, что однажды слабым местом окажется шумный автомеханик с суицидальным отсутствием инстинкта самосохранения.
— Сообщение, — напомнил Байсон.
Стайл достал из кармана второй телефон. Старый, с треснувшим экраном.
— Кант сказал, что капитан Крис начал нервничать. Потребовал передать ему всё, что удалось собрать, и назначил встречу. Кант отказался. Сказал, что прекращает работать на него.
— Ради тебя? — спросил Байсон.
— Нет, ради вымирающих черепах, — огрызнулся Стайл. — Конечно, ради тебя.
На этот раз Фадель не успел его остановить.
Байсон схватил Стайла за ворот футболки.
Ткань натянулась. Стайл вскинул подбородок, но пальцы его дрогнули. Совсем немного. Байсон увидел. Фадель тоже.
— Ради меня он должен был не начинать, — произнёс Байсон.
— Да, — ответил Стайл. — Должен был. Он идиот. Влюблённый, виноватый идиот, который попытался всё исправить и, скорее всего, сейчас получает по лицу за отказ сдать вас полиции. Можешь убить его потом. Если сначала вытащишь.
Байсон смотрел ему в глаза, не моргая, и Стайл выдерживал этот взгляд с упрямством человека, который уже понял, что отступить было бы разумно, но слишком поздно вспомнил, как это делается.
За спиной зашипело забытое масло. Звук быстро перешёл в сердитое потрескивание, и запах перегретого жира начал расползаться по кухне. Фадель протянул руку, выключил фритюрницу, даже не обернувшись, а другую ладонь положил на запястье Байсона. Не оттаскивал. Просто держал — ровно настолько крепко, чтобы напомнить: он рядом и видит, с какой силой пальцы Байсона сжимают ворот Стайла.
— Отпусти его, — сказал Фадель.
Байсон не сразу разжал руку. Его взгляд на мгновение скользнул по ладони брата на своём запястье, а затем вернулся к лицу Стайла.
— Он раздражает.
— Знаю.
— Эй, — возмутился Стайл, насколько позволял натянутый ворот.
Фадель перевёл на него короткий взгляд.
— Но он прав.
Стайл приоткрыл рот, очевидно собираясь воспользоваться неожиданной поддержкой, но Байсон разжал пальцы раньше, чем он успел подобрать реплику. Ткань с тихим хлопком вернулась на место. Стайл поправил ворот обеими руками, сделал осторожный вдох и немедленно придвинулся к Фаделю, словно только что не избежал весьма неприятного разговора с полом, стеной и, вероятно, несколькими ножами.
Фадель позволил ему остаться рядом. Не отступил и даже не убрал руку, когда плечо Стайла коснулось его локтя.
Ещё интереснее.
Байсон бросил на них быстрый взгляд, но ничего не сказал. Вместо этого он смахнул со стола крошку и спросил:
— Где встреча?
Стайл перестал теребить ворот. Он вытащил из кармана запасной телефон, разблокировал экран и повернул его так, чтобы сообщение было видно обоим братьям.
— Кант назвал старый склад у реки. — Он провёл большим пальцем по экрану, открывая адрес. — Сказал, что оставит там копию улик как страховку. Если он исчезнет, мы должны забрать её раньше Криса.
Байсон взял телефон, пробежал глазами сообщение и поднял взгляд.
— Когда оно пришло?
Стайл потянулся было за телефоном, но Байсон отвёл руку. Тогда он посмотрел на время в верхней части экрана и слегка поморщился.
— Вчера ночью.
Тишина между ними продержалась ровно один удар сердца. Фадель медленно повернул голову к Стайлу. Байсон тоже ничего не сказал, и от этого Стайл заметно напрягся.
— И ты говоришь сейчас? — наконец спросил Байсон.
— Я увидел его двадцать минут назад! — Стайл выхватил телефон, едва Байсон ослабил пальцы, и прижал его к груди, словно тот мог подтвердить показания. — Это запасной телефон. Я не ношу его с собой постоянно. У меня есть жизнь.
Фадель посмотрел на него. Его взгляд неторопливо прошёлся по смятому вороту, растрёпанным волосам и телефону с треснувшим углом.
— У тебя есть склонность к катастрофам.
— Это тоже жизнь, — отозвался Стайл и убрал телефон в карман. После короткой паузы добавил тише: — Просто более насыщенная.
Байсон уже шёл к выходу. По дороге он взял со стола ключи, с полки за кассой — нож, а из нижнего ящика — пистолет. Проверил магазин привычным движением и спрятал оружие за пояс.
Фадель оттолкнулся от стола.
— Я с тобой.
Байсон даже не обернулся.
— Разумеется.
— Я тоже, — добавил Стайл и поспешил следом, едва не задев бедром край стола.
Оба брата остановились. Байсон замер у двери с ключами в одной руке, Фадель — посреди кухни. Они посмотрели на Стайла одновременно.
— Нет, — произнесли они в один голос.
Стайл перевёл взгляд с одного на другого.
— Это было жутко. Вы репетировали?
Никто не улыбнулся. Тогда он выпрямился, расправил помятый ворот и указал на телефон в своём кармане.
— Я знаю склад. И машину Криса. И Канта. И вообще, без меня вы бы до сих пор обсуждали, как трудно отличить месть от предварительно согласованной эротической асфиксии.
Пальцы Байсона замерли на дверной ручке. Он медленно прищурился.
— Я не обсуждал.
Стайл качнулся на пятках, уже понимая, что зашёл на опасную территорию, но отступать не собирался.
— Ты размышлял вслух.
— Один раз.
— Трижды.
— Второй раз был уточнением.
— А третий?
Байсон чуть сильнее сжал ручку.
— Уточнением уточнения.
Стайл расплылся в улыбке и повернулся к Фаделю, будто только что выиграл спор и теперь ждал официального подтверждения. Фадель, однако, протянул руку и забрал у него ключи от машины.
Улыбка Стайла исчезла.
— Останешься здесь.
Он посмотрел на пустую ладонь, затем поднял глаза на Фаделя.
— Не останусь.
Фадель сунул ключи в карман.
— Останешься.
— Тогда я сяду в машину до того, как ты запретишь.
Стайл шагнул ближе, положил ладонь Фаделю на грудь, словно собирался мягко отодвинуть его с дороги, и в то же мгновение запустил другую руку в карман его куртки. Фадель успел перехватить его за локоть, но Стайл уже выдернул ключи и отскочил к двери. Связка звякнула в его поднятой руке.
— Слишком медленно.
— Стайл.
В голосе Фаделя прозвучало предупреждение. Стайл замер на пороге, но лишь на мгновение. Потом толкнул дверь спиной.
— Я буду в машине.
— Это не разрешение.
— Тогда хорошо, что я не спрашивал.
Он развернулся и выбежал на улицу. Дверной колокольчик отчаянно звякнул у него над головой, а снаружи почти сразу послышался писк сигнализации.
Несколько секунд братья молчали. Фадель смотрел через стекло, как Стайл дёргает ручку не той двери, замечает ошибку, оглядывается на ресторан и быстро перебегает к водительскому месту.
Байсон покрутил запасные ключи на пальце.
— Ты мог его остановить.
— Мог.
Снаружи заработал двигатель. Стайл высунулся из окна и нетерпеливо махнул им рукой, затем едва не заглох, слишком резко отпустив сцепление.
— Не захотел? — спросил Байсон.
Фадель посмотрел вслед Стайлу. В его лице ничего не изменилось. Только взгляд задержался на джипе чуть дольше необходимого, а пальцы машинально разгладили край кармана, из которого только что исчезли ключи.
— Он знает дорогу.
Байсон перевёл взгляд на улицу. Стайл снова замахал им, теперь обеими руками, и машина тревожно качнулась вперёд.
На этот раз Байсон улыбнулся почти искренне.
— Конечно.
Конечно.

Склад стоял у тёмной воды, зажатый между ржавыми контейнерами и ночной тишиной. Дождь закончился совсем недавно: мокрый бетон блестел под редкими фонарями, в лужах дрожали тусклые отражения, а от реки тянуло сыростью, бензином и холодным металлом.
Байсон шёл первым. Фадель двигался справа, перетекая из одной тени в другую с почти невозможной для его размеров лёгкостью. Стайл остался у машины — по крайней мере, должен был остаться. Байсон не оборачивался, чтобы проверить. Если тот всё-таки нарушит приказ, Фадель почувствует это каким-нибудь своим особенным, чрезвычайно мрачным органом чувств.
У бокового входа на бетоне лежал человек.
Байсон остановился лишь на долю секунды, затем присел рядом. Живой. Без сознания. На виске темнела кровь, медленно смешиваясь с дождевой водой. Байсон коснулся пальцами его шеи, нащупал пульс и уловил знакомый запах одеколона.
Кант ненавидел этот запах.
Значит, человек работал на Криса.
Байсон поднялся и посмотрел на приоткрытую дверь. За ней чернел узкий коридор, но разглядеть что-либо в глубине мешал резкий белый свет. Изнутри донёсся глухой удар.
Потом голос.
— Ты уничтожил свою жизнь ради него.
Крис.
Байсон шагнул к двери, но пальцы Фаделя сомкнулись на его плече. Не удерживая — предупреждая. Фадель едва заметно поднял подбородок, и Байсон проследил за его взглядом.
Под потолком висела камера.
Нож оказался в ладони прежде, чем мысль успела оформиться. Короткий взмах — и лезвие вошло точно в пластиковый корпус. Камера дёрнулась на креплении, красный огонёк мигнул и погас.
Снова раздался удар.
Байсон перестал слышать всё остальное.
Он двинулся по коридору, считая вдохи и удерживая каждый шаг в одном ритме с ними. Один. Два. Три. Контроль был полезен. Контроль позволял стрелять точно, замечать открытые двери и чужие тени, не подставляться под первый выстрел. Контроль не давал ворваться в комнату и убить всех раньше, чем станет понятно, где Кант.
На четвёртом вдохе из глубины склада донёсся смех.
Тихий. Надтреснутый.
Но знакомый.
— Вы его плохо знаете, капитан, — сказал Кант.
— Достаточно хорошо, чтобы понимать: он убьёт тебя.
— Возможно.
Пауза.
— Но сначала убьёт вас.
Байсон закрыл глаза на долю секунды.
Глупый.
Самоуверенный.
Предавший его.
Верящий в него.
Кант.
Фадель поднял три пальца. За дверью находились как минимум трое вооружённых людей, возможно, четверо: один мерил шагами пространство вдоль стены, второй стоял возле Канта, третий говорил. Байсон прислушался к приглушённым голосам, коротко кивнул, и они вошли одновременно.
Первого снял Фадель — быстро и почти бесшумно, если не считать тяжёлого звука тела, ударившегося о бетон. Байсон выстрелил второму в плечо: тот стоял слишком близко к Канту, а значит, упасть должен был в правильную сторону. Мужчину отбросило назад, оружие вылетело из его руки и со скрежетом заскользило по полу.
Третий оказался быстрее, чем выглядел. Он рванул Канта за волосы, запрокинул ему голову и приставил пистолет к виску.
Байсон замер.
Кант сидел на стуле со связанными за спиной руками. На разбитой губе запеклась кровь, скулу уже заливало тёмным синяком, рубашка была разорвана у воротника.
Но он был жив.
Кант поднял глаза, увидел Байсона — и всё его лицо изменилось. Всего на миг, слишком короткий, чтобы кто-то посторонний успел заметить, но достаточно долгий для Байсона.
Облегчение. Неверие. Любовь.
Потом Кант опустил взгляд, будто не имел права показывать ничего из этого. От такого смирения Байсону захотелось выстрелить кому-нибудь в колено.
— Пришёл, — сказал Крис.
Он стоял чуть в стороне, держа Фаделя под прицелом. Хороший костюм сидел на нём без единой складки, лицо оставалось спокойным, волосы были уложены идеально. Ни пятнышка чужой крови.
Байсон сразу его невзлюбил.
Ещё сильнее.
— Вы забрали моё, — сказал он.
Кант резко поднял голову.
Крис усмехнулся.
— Человека нельзя присвоить.
— Можно. Если он согласен.
Глаза Канта расширились. Даже сейчас. Даже со стволом у виска.
Байсон мысленно выругался.
Не время.
Совершенно не время замечать, как у Канта сбилось дыхание.
— Байсон, — тихо сказал Кант. — Прости.
— Замолчи.
Кант послушался.
Проклятье. Это тоже было некстати.
— Он использовал тебя, — продолжил Крис ровным, почти будничным тоном. — Передавал сведения, записывал разговоры. Из-за него Лили знает о вашем неповиновении, а полиция едва не получила доказательства.
— Едва?
Улыбка сошла с лица Криса.
Значит, доказательства до него не дошли.
За стеной кто-то едва заметно переместился. Байсон не увидел движения, только уловил тихий скрип подошвы по бетону.
Стайл.
Разумеется.
Фадель тоже его услышал. Лицо осталось непроницаемым, лишь мизинец правой руки едва заметно согнулся. Их старый сигнал: ждать.
— Кант сделал выбор, — сказал Крис. — Неправильный.
— Да, — согласился Байсон. — У него отвратительный вкус в решениях.
Разбитая губа Канта дрогнула в слабой улыбке.
— Кроме одного, — добавил Байсон.
Улыбка исчезла. Кант посмотрел на него так открыто, что ярость внутри стала почти болезненной. Байсон не простил его.
Пока нет.
Возможно, никогда.
Но это не давало другим права причинять Канту боль.
Человек за спиной Канта сильнее вдавил ствол в его висок, вынудив того чуть склонить голову.
— Опусти оружие.
Байсон смотрел на Канта — не на приставленный к его виску пистолет, не на кровь и не на синяки. Только в глаза.
Кант моргнул один раз.
Готов.
Байсон улыбнулся.
— Хороший мальчик.

Кант резко откинулся назад вместе со стулом. Похититель дёрнул спуск, но пуля ушла в потолок, выбив крошку из бетона. В ту же секунду Фадель бросился на Криса, а Байсон прострелил мужчине бедро.
Дальше стало шумно.
Стайл въехал в помещение на погрузчике.
Никто не понял, где он его взял.
Крис вырвался из рук Фаделя, отскочил и попытался выстрелить, но вместо этого был вынужден броситься на пол: вилы погрузчика с грохотом врезались в металлический стеллаж. Полки сложились одна за другой, и ящики посыпались на бетон.
— Я нажал красную кнопку! — радостно сообщил Стайл из кабины.
— Я вижу! — рявкнул Фадель, уворачиваясь от падающей коробки.
— Она включает сирену!
Сирена завыла под потолком.
Фадель закрыл глаза на один короткий, полный страдания миг, словно происходящее оскорбляло его лично. Затем снова открыл их и ударил Криса в лицо.
Байсон уже был возле Канта. Он перерезал верёвки, отбросил нож и схватил его за подбородок, поворачивая голову к свету. Тёмный синяк. Рассечённая губа. Следы пальцев на шее.
Чужих пальцев.
Его зрение сузилось.
— Кто?
Кант понял сразу. Он посмотрел на мужчину с простреленным бедром: тот сидел у стены, зажимая рану, и, заметив взгляд Байсона, попытался отползти за опрокинутый стеллаж.
Байсон поднялся. Кант поймал его за запястье прежде, чем он успел сделать шаг.
— Не надо.
Байсон обернулся. Пальцы Канта соскальзывали по его руке, но тот не отпускал.
— Он трогал тебя.
— Ты собирался убить меня.
Байсон посмотрел на следы на его шее, потом на чужую ладонь, всё ещё прижатую к простреленному бедру.
— Это другое.
— Разумеется, — выдохнул Кант.
Байсон нахмурился, будто ему приходилось объяснять очевидное посреди воя сирены и груды искорёженного металла.
— Было согласие.
Кант разжал пальцы и уставился на него.
— На убийство?
— На удушение.
Несколько секунд Кант молчал. Потом, несмотря на кровь на губах, рассмеялся.
Байсон хотел сохранить злость. Очень хотел. Но смех Канта дрожал, а пальцы на его запястье были холодными.
— Ты ужасный человек, — прошептал Кант и поморщился: смех задел рассечённую губу.
Байсон увидел кровь и заставил себя смотреть ему в глаза.
— Ты полицейский информатор.
Кант вытер губу тыльной стороной ладони. На коже остался красный след.
— Бывший.
Байсон перехватил эту ладонь, не давая ему снова коснуться раны.
— Лжец.
— Да.
— Предатель.
Кант перестал смеяться. За стеной всё ещё выла сирена; в паузе её звук стал почти нестерпимым.
— Да.
Его пальцы разжались.
Байсон мог отойти. Должен был. Вместо этого он наклонился, обхватил ладонью затылок Канта и прижался лбом к его лбу.
Всего на секунду.
Проверить, что тот настоящий. Тёплый. Живой.
— Я не простил тебя, — сказал Байсон.
Кант не попытался придвинуться ближе.
— Знаю.
Байсон почувствовал его неровное дыхание и всё-таки не отстранился сразу.
— Я всё ещё хочу тебя задушить.
Кант судорожно выдохнул. Байсон отстранился и посмотрел ему в глаза.
Зрачки расширились.
Ну конечно.
— Видишь? — прошипел Байсон. — Невозможно планировать месть, когда ты так реагируешь.
Кант потянулся поправить ворот, закрывавший следы на шее, но остановил руку на полпути.
— Я могу попробовать реагировать иначе.
— Не смей.
Кант опустил взгляд, скрывая улыбку.
— Хорошо.
Байсон стиснул зубы.
Кинк на похвалу тоже всё усложнял.
Позади раздался тяжёлый удар. Фадель впечатал Криса в стену и удерживал за горло. Капитан уже не выглядел спокойным.
Стайл спрыгнул с погрузчика.
— Ого, — сказал он. — Это тоже предварительно согласовано?
Фадель медленно повернул к нему голову.
— Стайл.
— Молчу.
Он подошёл ближе и уже открыл рот для очередной шутки, но заметил кровь на костяшках Фаделя и нахмурился. Так ничего и не сказав, он взял его за руку и осторожно проверил пальцы, один за другим. Фадель позволил — не отдёрнул ладонь, не огрызнулся, лишь проследил за ним тяжёлым взглядом. От этого непривычного молчания даже Крис у стены решил не шевелиться.
Байсон отметил это краем сознания и вернулся к Канту. Тот всё ещё сидел на полу среди обрезанных верёвок, привалившись плечом к холодной металлической опоре.
— Можешь идти? — спросил Байсон, протягивая ему руку.
— Могу, — уверенно ответил Кант и ухватился за неё.
Он поднялся, распрямился — и тут же качнулся. Носок ботинка зацепил обрывок верёвки, пол стремительно ушёл в сторону, но Байсон успел подхватить его под рёбра и прижать к себе.
— Лжец.
Кант переждал приступ головокружения, согнувшись и уткнувшись лбом ему в плечо.
— Ты это уже говорил.
— Я буду говорить часто.
Кант выпрямился и чуть отстранился. Улыбка мелькнула на его разбитых губах и сразу исчезла.
— Значит, ты собираешься оставить меня рядом?
Байсон замер.
Кант тоже. Даже сирена будто отдалилась, хотя продолжала выть под потолком. Её красный проблеск скользнул по стеллажам, по окровавленной руке Фаделя, по лицу Канта — и высветил в нём надежду, почти невыносимую своей осторожностью.
Байсон поднял руку и провёл большим пальцем рядом с рассечённой губой, не касаясь раны. Кант не шевельнулся, словно любое движение могло разрушить ответ ещё до того, как тот прозвучит.
— Я собираюсь долго решать, — сказал Байсон. — Очень долго. И всё это время ты будешь там, где я тебя вижу.
Напряжение в плечах Канта немного ослабло.
— Похоже на похищение.
— Пожалуйся в полицию.
Кант скривился — то ли от боли, то ли от неудачного выбора инстанции.
— Уже не могу.
— Как жаль.
Байсон перекинул его руку себе через плечо. Кант был выше на голову и весил заметно больше, но сейчас послушно опирался на него. Они двинулись к выходу, обходя нож, обрезанные верёвки и тёмные пятна на полу. Каждый шаг давался Канту тяжелее, чем он пытался показать; после третьего он начал едва заметно волочить ногу, а после пятого перенёс на Байсона почти весь вес.
Байсон ничего не сказал.
Только крепче обхватил его за талию.

У самого выхода Кант вдруг остановился, и Байсону пришлось перехватить его крепче, чтобы они оба не потеряли равновесие. Сквозняк из распахнутых ворот шевельнул край его рубашки, принёс запах мокрого асфальта и на секунду заглушил сирену.
— Копия улик, — выдохнул Кант.
Байсон повернул к нему голову.
— Где?
Кант кивнул в глубину склада, туда, где среди опрокинутых ящиков, гильз и бетонной крошки застыл погрузчик с пулевым отверстием в ветровом стекле.
— В погрузчике.
Все посмотрели на Стайла.
Тот просиял и с гордостью похлопал машину по жёлтому борту.
— Я знал, что он здесь не просто для красоты.
Фадель медленно потёр переносицу. На его разбитых костяшках уже подсыхала кровь.
— Ты въехал в перестрелку на машине с уликами?
— Зато эффектно, — заметил Стайл и указал на проломленные погрузчиком ящики, словно предъявлял вещественное доказательство собственной правоты.
— Тебя могли убить.
В голосе Фаделя не было злости — только холод, натянутый слишком туго. От него улыбка Стайла дрогнула, смягчилась, а рука соскользнула с борта джипа.
— Но не убили.
— Это не аргумент.
Стайл помолчал, бросил взгляд на разбитое стекло и примирительно поднял ладони.
— Хорошо. Больше не буду въезжать в перестрелки на погрузчике.
Фадель посмотрел на него с таким подозрением, будто именно эта покладистость казалась самым тревожным событием за весь вечер.
— Обещаешь?
— Нет, — честно ответил Стайл. — Но я постараюсь сначала проверить, нет ли рядом танка.
Фадель шагнул к нему, схватил за шею и резко притянул к себе. Стайл успел издать короткий удивлённый звук, прежде чем Фадель поцеловал его — зло, крепко, почти сердито. Будто только сейчас окончательно убедился, что тот жив, и немедленно решил наказать его за это обстоятельство.
Байсон отвернулся. Не потому, что смутился. Просто почувствовал, как Кант замер у него под рукой, и увидел его взгляд: сначала нежный, обращённый к Фаделю и Стайлу, потом тоскливый — и наконец осторожно переведённый на Байсона. Кант уже готовился ничего не просить.
Это раздражало сильнее его обычной наглости.
— Даже не думай, — предупредил Байсон.
— О чём? — Кант постарался выглядеть невинно, но с разбитой губой и синяком под глазом невинность получилась скорее жалкой.
— Смотреть на меня такими глазами.
— Какими?
— Большими. Грустными. Виноватыми.
Кант едва заметно пожал плечом, тут же поморщившись от боли.
— Других сейчас нет.
— Тогда закрой.
Он послушно зажмурился.
Байсон фыркнул и поцеловал его.
Осторожно.
Так, чтобы не задеть рассечённую губу. Совсем не так, как собирался, пока ехал сюда: в первоначальном плане были ярость, обвинения и эффектное удушение, желательно на глазах у всех причастных. Вместо этого его пальцы легли на здоровую сторону лица Канта, а вторая рука осталась у него на талии, удерживая, потому что без поддержки тот едва стоял.
Кант не двигался. Не пытался углубить поцелуй, не касался Байсона без разрешения — только ждал, доверяя ему решить, сколько близости сейчас позволено.
Байсон отстранился первым.
— Это ничего не значит.
Кант открыл глаза. В них уже появлялось то самое выражение, которое ему только что запретили.
— Конечно.
— Я всё ещё злюсь.
— Очень заметно.
— И дома мы обсудим правила.
Кант сглотнул.
Опять.
Байсон прищурился, и тот немедленно сосредоточился на дверном косяке, словно внезапно обнаружил в нём нечто чрезвычайно интересное.
— Обычные правила, — уточнил Байсон. — Разговор. Честность. Границы.
— Да.
— Прекрати так реагировать.
— Не могу.
— Постарайся.
— Постараюсь.
Байсон выдержал паузу, наблюдая, как Кант изо всех сил старается не улыбаться и с каждой секундой справляется всё хуже.
— Хороший мальчик, — тихо сказал он.
Кант прикрыл глаза и медленно выдохнул.
За их спинами Стайл восторженно присвистнул.
— Я всё слышал.
Не оборачиваясь, Байсон вытащил нож и показал его через плечо. Лезвие поймало красный свет аварийной лампы.
— Уже ухожу, — сообщил Стайл.

Фадель повёл Криса к машине, одной рукой удерживая пленника, а другой — Стайла за ремень, чтобы тот ни при каких обстоятельствах снова не приблизился к погрузчику. Стайл тянулся к машине всем корпусом и уверял, что хочет только забрать улики, но Фадель, судя по лицу, был готов пожертвовать доказательствами ради безопасности дорожного движения.
Байсон помог Канту переступить через металлический порог и выйти в сырой ночной воздух. За рекой мерцал город. Бангкок продолжал шуметь так, будто никто никого не предавал, не похищал и не спасал вопреки здравому смыслу.
От прохладного ветра Кант вздрогнул. Байсон почувствовал это раньше, чем успел решить, стоит ли проявлять заботу, снял куртку и набросил ему на плечи.
— Спасибо.
— Не благодари. Ты выглядишь жалко.
Кант запахнул куртку. Она была ему тесновата в плечах, зато ещё хранила тепло.
— Твоя забота согревает.
— Это куртка тебя согревает.
Они медленно дошли до машины. Под подошвами хрустело стекло, где-то за контейнерами капала вода, а Фадель в нескольких шагах от них пытался одновременно усадить Криса на заднее сиденье и не дать Стайлу вернуться за погрузчиком.
Байсон открыл пассажирскую дверь, но Кант не сел. Остался стоять, придерживаясь за её край, и посмотрел на него прямо.
— Я правда люблю тебя.
Байсон не ответил.
Сначала проверил тёмную улицу и отражения в окнах припаркованных машин. Осмотрел крыши контейнеров, руки Криса, расстояние между Фаделем и Стайлом, слепые зоны у склада — всё, что могло скрывать угрозу. Всё, чему можно было дать имя, назначение и порядок действий.
Потом снова посмотрел на Канта.
Любовь не сделала его менее опасным. Предательство не превратило любовь в ложь. Обе истины существовали рядом, царапались изнутри и отказывались уступать друг другу.
Это было неудобно.
Байсон не любил неудобства.
Но Канта любил.
К сожалению.
— Садись, — сказал он.
Кант сел, не споря. Байсон наклонился следом, сам протянул ремень через его грудь и защёлкнул замок. Ремень лёг на ушибленное плечо; Кант едва заметно поморщился, и Байсон ослабил натяжение, после чего задержал ладонь у его шеи. Под пальцами часто бился пульс.
Кант не отвёл глаз.
— Когда поправишься, — произнёс Байсон, — мы вернёмся к вопросу с удушением.
Взгляд Канта стал внимательнее.
— Как к мести?
— Как к обсуждению.
— С правилами?
— С очень строгими правилами.
Кант улыбнулся разбитой губой.
— Буду ждать.
Байсон захлопнул дверь прежде, чем собственная улыбка успела его выдать. Стекло дрогнуло, отсекая Канта вместе с салонным светом, и отражение Байсона снова стало мрачным и вполне убедительным.
За спиной бесшумно возник Фадель. Он проследил за взглядом брата, задержался на Канте, который сидел, привалившись к подголовнику, а затем спокойно спросил:
— Ты его простил?
— Нет, — отрезал Байсон, не оборачиваясь.
Фадель помолчал, давая этому слишком быстрому ответу осесть между ними.
— Простишь?
Байсон посмотрел сквозь стекло. Кант уже закрыл глаза и прижимал к лицу край его куртки, словно ткань могла защитить его от холода, боли и последствий собственных решений. Выглядел он измученным. И слишком доверчивым для человека, которого ещё совсем недавно собирались убить.
— Возможно, — нехотя признал Байсон.
Из-за плеча Фаделя тут же высунулась голова Стайла. Судя по его довольному лицу, молчал он исключительно ради того, чтобы выбрать самый неподходящий момент.
— Значит, счастливый конец?
Байсон медленно повернул к нему голову.
— Если не замолчишь, твой конец счастливым не будет.
Стайл просиял, будто услышал не угрозу, а безупречное доказательство своей правоты.
— Вот видишь? Уже шутишь. Всё налаживается.
Фадель взял его за плечи и без лишних церемоний втолкнул на заднее сиденье. Стайл не сопротивлялся, только устроился поудобнее и посмотрел на него с таким удовлетворением, словно именно такого знака внимания и добивался. Фадель захлопнул дверь, на мгновение прикрыл глаза и обошёл машину.
Байсон сел рядом с Кантом. Не потому, что хотел быть ближе. Просто следовало следить, чтобы тот не потерял сознание по дороге. Проверять дыхание. Не давать ему заваливаться на ушибленный бок. В случае чего немедленно приказать Фаделю ехать быстрее.
Практично.
Машина тронулась, выехала со склада и покатила вдоль реки. Свет фонарей ритмично скользил по салону, выхватывая то бледное лицо Канта, то напряжённую челюсть Байсона, то Стайла в зеркале заднего вида. Тот открыл рот, встретился взглядом с Фаделем и, проявив редкое чувство самосохранения, снова закрыл.
На первом повороте Канта качнуло. Он удержался, тихо выдохнул и осторожно опустил ладонь на сиденье между собой и Байсоном. Не коснулся его руки. Не попросил. Просто оставил пальцы раскрытыми и замер.
Ждал.
Байсон заметил это сразу. Разумеется, заметил. Он отвернулся к окну и сосредоточился на проплывающих мимо огнях, мокром асфальте, тёмных витринах — на чём угодно, кроме этой ладони.
Тридцать секунд.
Ровно столько продержалась его принципиальность.
После очередного поворота Байсон накрыл ладонь Канта своей и переплёл их пальцы. Резко, почти сердито, словно не принимал капитуляцию, а фиксировал подозреваемого.
Кант ничего не сказал. Только едва заметно сжал его руку, и напряжение в его плечах чуть ослабло.
Байсон продолжал смотреть в окно, сохраняя на лице выражение человека, у которого всё под контролем. Просто месть придётся отложить. Сначала врач. Потом разговор. Затем ещё один — гораздо громче, с обвинениями, уточнениями и, возможно, разбитой мебелью. После этого можно будет рассмотреть прощение.
И лишь потом вернуться к удушению.
С предварительным согласованием.
Стоп-словом.
И похвалой.
Обязательно с похвалой.
Пальцы Канта снова слабо сжались вокруг его руки, будто тот каким-то образом услышал весь план и заранее его одобрил.
Всё-таки некоторые вещи следовало делать правильно.