Тренировка

Стайл изо всех сил дёргает запястьями, проверяя узлы. Верёвка не режет кожу, но держит безукоризненно — Фадель завязал её так ловко, словно всю жизнь только и делал, что похищал слишком разговорчивых людей.
Стул тихо поскрипывает под каждым движением.
Стайл не помнит, чтобы соглашался стать главным реквизитом этой тренировки. Хотя, если быть честным, правила они обсудили заранее: никакой боли, никакого риска, одно условное движение пальцами — и всё немедленно заканчивается. Его задача проста: изображать пленника, которого Кант и Байсон должны освободить, пройдя Фаделя.
Отличный план. Без единого изъяна.
Кроме того, что пленник связан, ничего не видит и вынужден оставаться наедине с Фаделем.
— Им нужна мотивация, Стайл, — раздаётся совсем рядом спокойный голос. — Просто сыграй свою роль. И ради бога, перестань ёрзать.
Стайл отвечает возмущённым звуком сквозь кляп.
— И перестань пытаться со мной разговаривать. Худшая жертва похищения в истории.
Под повязкой темно. Ткань во рту сухая, шершавая, царапает язык. Где-то справа раздаётся короткий скрип подошвы, затем шаг — неторопливый, уверенный. Стайл невольно поворачивает голову на звук.
Фадель близко.
Эта мысль оказывается опаснее верёвок.
Беспомощность должна была раздражать. Вместо этого она обостряет каждое ощущение: прохладу комнаты, давление узлов, тепло собственного дыхания, присутствие человека, которого он не может увидеть. Воображение немедленно подсовывает другие картины — изголовье кровати, прижатые к простыне запястья, взгляд Фаделя, от которого невозможно спрятаться. Он не может не представлять себя привязанным к изголовью кровати, не в силах дотронуться до него, пока язык Фаделя исследует каждый сантиметр его тела, или привязанным к дереву, пока Фадель трахает его, прижавшись к нему, обхватив ногами талию Фаделя и впиваясь в него...
Стайл обрывает фантазию.
Ему действительно следует перестать смотреть столько гей-порно.
Но поздно. Воображение уже соединилось с реальным ощущением верёвок, и тело отреагировало быстрее здравого смысла. Узкие джинсы внезапно становятся худшим решением за весь день.
Фадель обязательно заметит.
От этой мысли сердце начинает колотиться ещё быстрее.
Шаги прекращаются. Тишина длится одно мгновение, но Стайлу его хватает, чтобы представить взгляд Фаделя, медленно скользящий вниз.
— Стайл? — В голосе больше нет насмешки. — Ты в порядке? Верёвки слишком тугие? Ты тихо паникуешь или…
Пауза.
— О.
Чёрт.
Стайл чувствует тепло его тела ещё до прикосновения. Затем пальцы Фаделя осторожно ложатся на узел возле запястья, проверяя натяжение. Жест деловой, почти невинный, но от него по коже проходит дрожь.
Он кряхтит сквозь кляп и с преувеличенным трагизмом вздыхает.
Может быть, Фадель сейчас развяжет его. Тогда Стайл сможет совершенно незаметно уйти, вернуться домой, никогда больше об этом не говорить, а потом снова и снова дрочить на это, потому что последовательность и достоинство всегда были его сильными сторонами.
Нет, Фадель. Я вовсе не представляю тебя пиратом с мечом, который похищает меня, объявляет своей девицей и отправляется покорять моря своим членом.
Фадель молчит.
Тишина длится всего несколько секунд, но под повязкой время растягивается. Стайл слышит негромкое дыхание рядом, шорох ткани и едва различимое движение подошвы по полу. Он не видит Фаделя, поэтому каждое свидетельство его присутствия кажется особенно отчётливым. Будто тот касается его одним молчанием.
Совершенно не представляю.
— Это для меня? — наконец спрашивает Фадель. Голос звучит ниже и ближе, чем прежде. — Или это просто потому, что ты связан?
Что?
Стайл замирает, а потом вспоминает, что изображать искреннее недоумение с повязкой на глазах и кляпом во рту — искусство, которое человечество пока не научилось ценить.
— В смысле, ты ничего не можешь сказать из-за кляпа, — продолжает Фадель. — Так что позволь мне попробовать получить ответ вот так.
Он наклоняется ближе. Изменение воздуха предупреждает Стайла за мгновение до того, как щетина Фаделя задевает его щёку. Лёгкое жжение от этого мимолётного соприкосновения неожиданно отдаётся по всему телу.
Затем рука Фаделя скользит ниже. И очерчивает Стайлов член прямо через джинсы. Касание едва ощутимо, почти вопросительное. Оно приходится поверх ткани, но Стайл всё равно судорожно втягивает воздух. Его тело отвечает раньше, чем разум успевает сформулировать хотя бы одну связную мысль: бёдра подаются навстречу, а из-за кляпа вырывается сдавленный звук.
Предатель.
Хотя нет. Не предатель. Скорее чересчур инициативный представитель на переговорах.
— Это… — Фадель делает паузу, явно наблюдая за его реакцией. Давление становится немного увереннее. — Для меня?
Стайл яростно кивает. Каждое движение заставляет его щекой задевать лицо Фаделя, и близость делается почти невыносимой.
Фадель тихо, одобрительно урчит.
От этого звука внутри всё сжимается.
— Это нормально?
Стайл снова кивает, медленнее и отчётливее. Потом прижимается ближе, насколько позволяют верёвки, чувствуя тепло чужой ладони через джинсы. Он кусает кляп, потому что больше ничего сделать не может, а разрушить это мгновение нелепыми звуками было бы преступлением против драматургии.
Хотя ему мучительно хочется прикоснуться к Фаделю в ответ.
Не видеть происходящего оказывается отдельной пыткой — добровольной, оговорённой и возмутительно эффективной. По изменению воздуха и тихому шороху одежды Стайл понимает, что Фадель опускается перед ним на колени. Через мгновение ладони ложатся ему на бёдра, а горячее дыхание касается живота даже сквозь рубашку.
Стайл перестаёт дышать.
Раздаётся тихий металлический звук. Пуговица на джинсах поддаётся, следом медленно скользит молния. От одного этого звука мысли рассыпаются, словно кто-то устроил короткое замыкание прямо у него в голове.
На нём красные боксеры.
Разумеется, красные.
Это не бессознательное решение. Красный напоминает ему о разгневанных наёмных убийцах, Красной Шапочке и Большом Злом Волке, поймавшем её в лесу. Правда, в оригинальной сказке едва ли уделялось столько внимания заранее оговорённым правилам, но Стайл всегда выступал за современные интерпретации.
Теперь его действительно поймали.
Пальцы Фаделя задерживаются у края ткани, а затем между ними исчезает последняя преграда. От прямого соприкосновения кожи с кожей Стайл выгибается и сдавленно стонет в кляп. Мир сужается до горячей ладони, собственного сбившегося дыхания и верёвок, не позволяющих потянуться навстречу так, как ему хочется.
Свободная рука Фаделя скользит под него, ладонь упирается снизу и без слов требует приподнять бёдра. Стайл повинуется сразу — насколько вообще возможно повиноваться изящно, когда руки связаны, ноги почти бесполезны, а равновесие держится исключительно на упрямстве и доверии.
Стул протестующе скрипит.
Прекрасно. Даже мебель решила высказать своё мнение.
Фадель неторопливо стягивает с него джинсы. Плотная ткань скользит по коже, следом спускаются боксеры; одежда собирается тесными складками возле лодыжек. Стайл ощущает внезапную прохладу комнаты, твёрдое дерево под обнажённым телом и собственную уязвимость — такую острую, что она почти становится отдельным прикосновением.
Вдох.
Он мог бы пожаловаться на жёсткий стул.
Выдох.
На холод.
Вдох.
На то, что его достоинство, кажется, уже покинуло помещение, даже не попрощавшись.
Но затем пальцы Фаделя вновь смыкаются вокруг его члена, и список официальных претензий мгновенно сокращается до нуля.
Выдох превращается в глухой звук, застрявший в кляпе.
Ладонь движется медленно, почти мучительно неторопливо. Фадель не спешит; будто изучает каждую реакцию, замечает малейшее изменение дыхания, каждое напряжение мышц. От невозможности увидеть его Стайлу делается только тяжелее. Воображение дорисовывает склонённую голову, сосредоточенный взгляд и едва заметную усмешку человека, прекрасно понимающего, какое воздействие он оказывает.
Стайл стискивает кляп зубами.
Даже без него он едва ли сумел бы произнести хоть слово. Все доступные его мозгу выражения сейчас сводятся к бессвязным звукам и одному очень убедительному «ещё».
Стул снова поскрипывает, когда Стайл невольно подаётся вперёд. Верёвки удерживают его на месте, и это ощущение — невозможность взять больше, чем ему дают, — раскаляет каждое прикосновение.
На мгновение рука исчезает.
Стайл почти жалобно стонет, почти забывая о роли добровольного пленника. Потеря тепла ощущается возмутительной несправедливостью. Он уже готов выразить протест единственным доступным способом, когда горячее дыхание касается головки его члена.
Он замирает.
Комната словно исчезает, оставляя только близость Фаделя и эту короткую, невозможную паузу. Стайл не успевает ни подготовиться, ни придумать спасительную шутку. Следующее ощущение накрывает его целиком — влажное тепло, уверенное давление, движение, от которого по позвоночнику проходит дрожь.
Из его горла вырывается сорванный звук.
Пальцы беспомощно сжимаются за спиной. Бёдра напрягаются, но Стайл удерживает себя, позволяя Фаделю задавать ритм. Повязка превращает происходящее в череду ярких фрагментов: горячее дыхание, влажный звук, прикосновение ладоней к его коже, собственный пульс, отдающийся во всём теле.
Ни одна фантазия не подготовила его к реальности.
В фантазиях он обычно сохранял хотя бы видимость самообладания. Иногда даже говорил что-нибудь соблазнительное. Сейчас же он сидит связанный, кусает кляп и, вероятно, выглядит так, будто его душа пытается покинуть тело самым драматичным способом.
Но потом Фадель стонет.
Тихо, низко — и этот звук Стайл не просто слышит. Он чувствует его всем телом.
И всё переворачивается.
Потому что Фадель не просто делает это ради него. Не просто разыгрывает сцену или доводит начатое до конца. В его дыхании, в уверенности прикосновений, в сорвавшемся стоне слышится настоящее удовольствие.
Фаделю это нравится.
Осознание оказывается почти невыносимым.
Стайл запрокидывает голову, насколько позволяет положение, и сдавленно стонет в кляп. Мир сужается до Фаделя — до его тепла, ритма и удовольствия, которое отзывается в Стайле собственной, всё нарастающей волной.
Самое интересное определённо уже началось.
И достоинство теперь может не возвращаться.
Стайл хочет видеть лицо Фаделя.
Это желание становится почти мучительным. Ему хочется увидеть, как меняется его выражение, как сосредоточенно сходятся брови, как растягиваются его губы вокруг его члена и втягиваются щеки. Хочется поймать его взгляд и понять, о чём он думает.
Но повязка остаётся тугой.
Может быть, именно этого и добивается Фадель. Может быть, именно это сейчас нужно самому Стайлу: перестать смотреть, угадывать и анализировать. Без зрения, без свободных рук и без возможности говорить ему остаётся только чувствовать и слушать.
Что Фадель делает с ним.
И что происходящее делает с самим Фаделем.
Тихие влажные звуки перемежаются неровным дыханием. Время от времени Стайл слышит низкий хрип, почти стон, и каждый такой звук проходит по нему горячей волной. Но это ничто — ничто — по сравнению с тем, что Фадель делает с ним своим ртом, языком, обвивающим его, едва заметным прикусыванием головки.
Фадель медленно меняет ритм. Его рука остаётся на члене Стайла, удерживая и направляя, не позволяя тому податься вперёд сильнее, чем разрешено. В этой уверенности нет спешки. Каждое движение ощущается намеренным, выверенным по его дыханию и дрожи.
Стайл невольно напрягает бёдра.
Ладонь Фаделя тут же прижимает его к стулу — спокойно, но недвусмысленно.
Большой палец проходит по особенно чувствительному месту.
Стайл вздрагивает так резко, что ножки стула коротко скребут по полу.
Прекрасно. Очень незаметно.
Теперь Кант и Байсон, вероятно, услышали их из соседнего часового пояса.
Мысль о них действует отрезвляюще ровно одну секунду. Они где-то неподалёку, и Байсону совершенно точно не нужно видеть, как его брат доводит Стайла до состояния, в котором тот временно забыл собственное имя. Желательно, чтобы никто из них вообще не подходил к этой двери. Никогда. Возможно, дверь следует заложить кирпичом.
Фадель внезапно останавливается.
Стайл замирает вместе с ним.
За пределами комнаты что-то едва слышно скрипит. Или ему только кажется? Повязка превращает любой звук в потенциальную катастрофу: шаг, движение двери, шорох одежды. Несколько секунд существуют только тишина и ладонь Фаделя, неподвижно лежащая на его бедре.
Потом Фадель тихо выдыхает.
Опасности нет.
Движение возобновляется, теперь быстрее. Влажные звуки становятся откровеннее, дыхание — тяжелее. Стайл кусает кляп и стискивает связанные руки в кулаки. Пальцы ног поджимаются внутри кроссовок, будто это каким-то образом способно удержать его на краю.
Не способно.
Фадель сжимает его бедро. Ногти слегка царапают кожу, оставляя горячие полукружья. Стайл представляет эти следы — красные, заметные, принадлежащие только этому мгновению, — и от одной мысли его пронзает дрожь.
Хищник метит добычу.
Очень самодовольный хищник, если Стайл хоть немного понимает Фаделя.
Его ноги осторожно разводят шире. Прикосновение меняется, становится мягче, почти обманчиво нежным на фоне прежней настойчивости. Этот контраст оказывается последним ударом по остаткам самообладания.
Стайл делает прерывистый вдох.
Удерживает его.
Мир распадается на отдельные ощущения: жёсткий край стула под обнажённой кожей, натяжение верёвок, горячую ладонь на бедре, влажное тепло и участившееся дыхание Фаделя. Он хочет, чтобы это длилось вечно. Отчасти потому, что не уверен, повторится ли подобное снова. Отчасти потому, что возвращение в обычный мир теперь кажется крайне переоценённой идеей.
Напряжение становится невыносимым.
Стайл пытается произнести имя Фаделя, но кляп превращает его в сорванный, бессвязный звук. Этого оказывается достаточно. Пальцы на его бедре сжимаются сильнее, удерживая на месте.
Перед глазами вспыхивает белое.
Потом золотое, и, вау, ладно, Фадель умеет глотать.
На мгновение исчезают стул, комната и вероятность того, что дверь распахнётся в самый неподходящий момент. Остаются только ослепительные вспышки под веками, волна удовольствия и Фадель, который не отстраняется, пока дрожь не начинает понемногу стихать.
Воздух возвращается в лёгкие короткими, судорожными вдохами. Стайл безвольно опускает голову, всё ещё ощущая ладонь Фаделя на своём бедре.
Звуки комнаты медленно проступают сквозь гул в ушах.
Никто не вошёл.
Уже успех.
Стайл пытается собрать мысли во что-нибудь связное и терпит сокрушительное поражение. Ясно только одно: Фадель умеет превращать его нервную систему в фейерверк.
И Стайл совершенно не хочет возвращаться в мир, где ещё не знает этого.

Фадель не отстраняется сразу.
Он остаётся рядом, пока последние спазмы не отпускают тело Стайла, пока дрожь в его бёдрах не становится слабее, а дыхание — хотя бы отдалённо похожим на нормальное. Только тогда прикосновение исчезает, медленно и осторожно, оставляя после себя прохладу, от которой Стайл невольно вздрагивает.
Несколько секунд он слышит лишь собственное дыхание — рваное, слишком громкое в притихшей комнате.
Потом Фадель поднимается.
Пол едва заметно скрипит под его весом. Пальцы находят узел на затылке Стайла и неторопливо развязывают его. Натяжение исчезает, кляп выскальзывает изо рта и падает ему на колени. Стайл облизывает пересохшие губы, но ничего не говорит. Слова, очевидно, решили покинуть место происшествия, пока у них ещё оставалась такая возможность.
Рядом раздаётся медленный металлический звук молнии, затем шорох ткани.
Стайл замирает.
Фадель подходит ближе, и пространство между ними словно сжимается. Стайл ощущает его тепло раньше, чем новое прикосновение касается губ: бархатное тепло, мускусное и скользкое, когда Фадель трется о его губы своим членом, предоставляя ему возможность отвернуться.
Он не отворачивается.
Наоборот, подаётся вперёд настолько, насколько позволяют связанные руки и неудобный стул. Приоткрывает губы, пробует солоноватый вкус языком и слышит над собой низкий, сорванный стон Фаделя.
Этот звук отзывается внутри жаркой волной.Стайл хочет большего — немедленно, без рассуждений и, желательно, без остатка достоинства. Впрочем, с достоинством они попрощались ещё тогда, когда он позволил привязать себя к стулу. Возможно, оно сейчас сидит где-нибудь в коридоре и неодобрительно качает головой.
Он снова тянется навстречу.
Фадель понимает без слов.
Стайл хотел бы взять его в рот полностью. Он представляет, как его горячий убийца засовывает член ему в рот, а он растягивает губы вокруг ствола... Но он не может.
Это не значит, что он не пытается.
Ритм возникает постепенно: осторожное движение, короткая пауза, тяжёлый вдох. Стайл прислушивается к каждой реакции, подстраивается, ищет то, что заставляет дыхание Фаделя сбиваться. Все сомнительные «учебные материалы», просмотренные им за годы, внезапно кажутся не напрасной тратой времени, а крайне специфическим профессиональным курсом.
Практическую часть которого он, по всей видимости, сдаёт прямо сейчас.
Стайл сосет и лижет, и, похоже, это сводит Фаделя с ума. Стайл слышит, как он зовет его по имени сквозь жадное дыхание и хрипы.
— Стайл… — его имя звучит хрипло, почти неузнаваемо.
От этого голоса по коже пробегает дрожь.
— Вот так, Стайл… так хорошо.
Похвала ударяет сильнее любого прикосновения. Стайл двигается увереннее, ориентируясь на дыхание Фаделя, на напряжение его тела, на тихие звуки, которые тот уже не пытается сдерживать. Ему хочется видеть выражение его лица, но невозможность только усиливает ощущения: приходится угадывать всё по голосу, паузам и тому, как меняется рука, коснувшаяся его головы.
Пальцы сначала медленно проводят по волосам. Затем ладонь перемещается к затылку, поддерживая его и снимая напряжение с шеи. Стайл неожиданно ясно понимает, насколько внимательно Фадель следит за каждым его движением.
Когда Стайл напрягается, тот сразу отстраняется.
Совсем немного. Достаточно, чтобы дать ему вдохнуть и убедиться, что всё в порядке.
Эту заботу Стайл непременно оценит позже. Возможно, даже словами — если его мозг когда-нибудь снова научится составлять предложения, а не только подавать отдельные сигналы бедствия.
Сейчас он глубоко вдыхает, расслабляется под поддерживающей ладонью и снова тянется вперёд, недвусмысленно показывая, чего хочет.
Пальцы на его затылке на мгновение замирают.
— Уверен? — тихо спрашивает Фадель.
В его голосе больше нет насмешки. Только сдержанное напряжение и готовность остановиться.
— Да, — выдыхает Стайл.
Одно короткое слово меняет всё.
Соленый вкус становится сильнее. Стайл не отступает. Напротив, подстраивается под возникший ритм, стараясь не упустить ни малейшей перемены в дыхании Фаделя. С каждым мгновением оно становится тяжелее, резче...
Стайл понимает, что Фадель близок.
Он ускоряется, не желая упустить возможность всей жизни и одновременно смертельно боясь всё испортить. Сейчас совершенно не время выяснять, существует ли премия за энтузиазм при полном отсутствии официальной квалификации.
Фадель глухо рычит.
Звук проходит по телу Стайла горячей дрожью. Он успевает подумать, сможет ли когда-нибудь снова довести его до такого состояния. И тут же решает, что обязательно попытается. Исключительно ради науки, разумеется.
Ему отчаянно хочется снять повязку. Увидеть запрокинутое лицо Фаделя, напряжённую линию челюсти, выражение его глаз. Но Стайл не останавливается. Он ориентируется по дыханию, по дрожи пальцев, по едва слышным звукам, которые Фадель больше не способен скрывать.

— Сейчас кончу, Стайл. Сейчас же. Отстранись, или я кончу тебе на губы.

Отстраниться? Чёрт возьми, нет!

Стайл остаётся на месте и открывает рот, отвечая движением яснее, чем смог бы ответить словами. Фадель резко втягивает воздух и впивается пальцами ему в плечо и вскрикивает, изливая горячую и быструю сперму ему на язык, Мир сужается до его вскрика, тепла ладони на затылке и короткой, ослепительной потери контроля.
Затем всё стихает.
Остаётся только тяжёлое дыхание Фаделя и пульс Стайла, гремящий где-то у него в ушах, когда он закрывает рот, глотает и облизывается.
Его переполняет совершенно неприличная гордость. Это он заставил Фаделя так дышать. Он довёл его до потери контроля. И, о боже, они только что занимались сексом, не так ли?
Они с Фаделем занимались сексом в месте, где их мог увидеть кто угодно.
Друг с другом.
И Стайлу это до чёртиков понравилось.
Простите меня, святой отец. У меня посторгазмная дымка.
В тишине раздаётся тихий звук застёгиваемой молнии. Затем Фадель наклоняется и неожиданно нежно целует Стайла в лоб. Контраст настолько возмутительный, что Стайл едва не смеётся.
Наручники раскрываются с металлическим щелчком. Следом исчезает повязка.
Даже в относительной темноте Стайл щурится. Мир возвращается пятнами: тусклый свет, смутные очертания комнаты, силуэт перед ним. Постепенно лицо Фаделя становится отчётливым — растрёпанным, довольным и почти невозмутимым.
Почти.
— Почему ты отпустил меня? — спрашивает Стайл, растирая запястья. — Я всё ещё должен быть твоим пленником.
Фадель усмехается.
— О, я забыл тебе сказать? Байсон написал полчаса назад, что не сможет прийти, поэтому я отменил сегодняшнее упражнение.
Стайл недоверчиво открывает рот.
— Тогда почему ты…
Фадель прерывает его жадным поцелуем.
От неожиданности Стайл замирает лишь на секунду, а потом отвечает. Поцелуй получается глубоким и совершенно не похожим на извинение. От одного этого его член снова твердеет, словно тело решило, что сегодняшняя тренировочная программа ещё не окончена.
Фадель отстраняется ровно настолько, чтобы спросить:
— Ты жалуешься?
Когда он склоняется к его уху и слегка прикусывает мочку, Стайл приходит к выводу, что жаловаться в таких обстоятельствах физически невозможно. Он пытается сказать «нет», но из его горла вырывается лишь довольный звук.
— Хорошо, — шепчет Фадель. — Потому что я запланировал ещё одну… тренировку на завтра.
Стайл вздрагивает, когда тот медленно вдыхает у его шеи.
— И Кант с Байсоном на неё тоже не приглашены.