Мерянские исторические имена — первый шаг ревитализации
Когда мы говорим о возрождении народов Европы — чехов в XIX веке, финнов-суоми, литовцев, латышей и эстонцев на рубеже XIX–XX веков — мы часто сводим всё к филологии: словари, эпосы, грамматики, сказки. Но филология была дли них инструментом, а мотором — этническое имя.
Вспомним: активисты тех лет не просто учили родной язык. Они уходили в архивы, изучали старые хроники и крестьянские переписи, выуживая забытые антропонимы. Они брали себе древние имена своих предков — чешские, финские, литовские, латышские, эстонские. И этот магический жест был важнее любого политического манифеста.
В исторической национальной публицистике принято говорить о «языке», «истории этноса» или «археологии» как о фундаменте возрождения. Но на практике любое этническое пробуждение начинается с интимного, почти магического акта — акта имянаречения.
• Во-первых, имя — это идентификация без посредников. Язык можно забыть, историю можно переписать, археологию можно скрыть или игнорировать. Но когда ты называешь себя Ада́ш вместо Николая, Ода́р вместо Ивана или Мере́й вместо Владимира, ты в одно мгновение разрываешь пуповину имперского нарратива. Ты перестаешь быть «местной тенью» чего-то «великого». Ты становишься самим собой.
• Во-вторых, имя — это приватный бунт. В отличие от краеведения или постов в блогах, смена или возврат имени — это тихий, но необратимый акт. Он не требует ничьего разрешения. Он не ждет, пока генетики подтвердят твою «чистоту крови». Активисты финского возрождения брали имена из «Калевалы» не потому, что их предки обязательно так звались, а потому, что эти имена звучали как их собственное будущее. Это был отказ от обязательности чужой традиции.
• В-третьих, имя — это маркер субъектности. Пока народ зовут по-русски (или по-немецки, по-шведски) — он существует в чужой системе координат. Как только появляются люди с исконными именами, они начинают называть мир вокруг себя по-своему. Они переименовывают улицы, горы, реки. Но сначала — себя. Без этого топонимические ревитализации были бы пустым звуком.
В современном русскоязычном континууме сложилась парадоксальная ситуация: при огромной территории — удивительно малое разнообразие личных имён.
Советская эпоха сделала эту сферу одной из самых унифицированных, когда выделяться не просто не поощрялось, а было опасно. В итоге сформировался ограниченный набор повторяющихся имён, большинство из которых — древнееврейского, древнегреческого или древнеримского происхождения. В Волжском регионе, где исторически обитали соседние с меря финские и тюркские народы, этот набор был слегка разбавлен европейскими, в том числе германскими, именами — вероятно, благодаря подспудному желанию местных жителей хоть как-то обособиться от остальных «русских/советских» в ситуации, когда прочие маркеры этнической идентичности уже почти стёрлись.
В 1990-е советская ономастическая унификация начала уходить, но её место заняла мода на имена заимствованные из западной массовой культуры — ещё один виток зависимости от внешних культурных центров.
И когда мы сегодня возвращаем к жизни древние этнические имена наших предков или создаём новые по реконструированным схемам, мы делаем двойное дело: укрепляем свою мерянскую коллективную идентичность и помогаем каждому осознать собственную этническую индивидуальность. К тому же в коллективе, где, как говорится, «что ни рожа, то Серёжа», редкое имя не только выделяет, но и облегчает коммуникацию — оно перестаёт быть фоновым шумом.
Применительно к мерянскому этнофутуризму это приобретает особую остроту.
У мерян пока нет живого языка в бытовом смысле. У нас нет непрерывной письменной традиции. В русском нарративе мы — «исчезнувшее племя», о котором осталась лишь строчка в летописи. И здесь работа с именами становится главным инструментом ревитализации.
Мы пока не можем говорить на мерянском в полном объеме — язык все еще реконструируется и кодифицируется. Но мы можем выбрать себе мерянское имя. Мы можем найти в переписных книгах XIV–XVI веков, в топонимах и гидронимах, в случайных упоминаниях у соседних народов те прозвания, которые резонируют с нашим ощущением собственной «мерянскости».
Взять такое имя — значит сказать:
«Моя мерянская идентичность не нуждается в историческом обосновании, она нуждается в личном присвоении».
Это и есть та самая свобода от исторического груза империи. Мы не обязаны повторять имена наших колонизированных предков — мы обязаны вернуть себе племенные имена, которые пересоберут нас в новую мерянскую общность.
Итак, этническое возрождение начинается не только с грамматики и словаря, но и с вокабуляра личных имен (ономастикона).
Пока у народа нет своих имен — он лишь «археологический или этнографический материал» для чужого исторического романа. Как только мы начинаем называть себя по-своему — мы начинаем писать свой собственный роман. И первый шаг этого письма — наше собственное мерянское имя, которое мы произносим вслух, не оглядываясь на чужих летописцев.