От Мери к Великорусам

“…процесс освоения славянами Восточно-Европейской равнины был весьма сложным и многоактным. Колонизация осуществлялась с разных сторон и различными этнографическими праславянскими группами. Неоднородность славянского населения Восточной Европы усугублялась еще и тем, что в разных местностях славяне застали разноэтничных аборигенов (различные финноязычные племена в лесной полосе, неоднородное балтское население в Верхнем Поднепровье и смежных землях, ираноязычные и тюркские племена на Юге).... В условиях продолжительного славяно-мерянского симбиоза этноним местного поволжско-финского племени — меря, по всей вероятности, распространился, как это нередко было в древней истории, на все население междуречья Волги и Клязьмы, и в период становления Древнерусского государства все жители Ростовского края назывались мерей.”

“...распадение народности на две новые ветви, начавшееся приблизительно с XIII в., когда население центральной среднеднепровской полосы, служившее основой первоначальной русской народности, разошлось в противоположные стороны, когда обе разошедшиеся ветви потеряли свой связующий и обобщающий центр, каким был Киев, стали под действие новых и различных условий и перестали жить общей жизнью.

Великорусское племя вышло не из продолжавшегося развития этих старых областных особенностей, а было делом новых разнообразных влияний, начавших действовать после этого разрыва народности, притом в краю, который лежал вне старой, коренной Руси и в XII в. был более инородческим, чем русским краем.

Условия, под действие которых колонизация ставила русских переселенцев в области средней Оки и верхней Волги, были двоякие: этнографические, вызванные к действию встречей русских переселенцев с инородцами в междуречье Оки - Волги, и географические, в которых сказалось действие природы края, где произошла эта встреча. Так в образовании великорусского племени совместно действовали два фактора: племенная смесь и природа страны.”

“Современное великорусское население Владимирской, Ивановской и особенно Ярославской и Костромской областей сохранило в виде этнографических пережитков многие черты культуры древнего местного населения - мери.”

“Верхнее Поволжье на рубеже I—II тыс. н. э. было заселено племенами мери. Местами мерянские поселения сохранились до XVIII в. (Мерянский стан в Костромской области). На остальной территории меряне исчезли раньше, но еще в XIV—XV вв. составляли большую часть населения ростовских земель и совершали нападения на русские города…”

“Общий для всех русских групп и достаточно специфический комплекс-признаков отчетливо проявляется в суммарной характеристике: темно-русые волосы, серая или серо-бурая радужина, средней ширины лицо, прямой или слабо наклонный лоб с гладким надбровьем, небольшое преобладание высокого переносья и сильного профиля, сравнительно слабый рост бороды, верхнее веко с небольшой складкой, немного поднятое основание носа.”

“Результаты антропологического изучения современного населения волго-клязьминской и центральной зон не дают основания для отнесения мери к балтийской группе. Наиболее вероятно, что меря в большей мере сохранила особенности древнего восточноевропейского типа и лишь в слабой степени была вовлечена в процесс «балтизации».”

“…к середине XIX столетия господствующей стала концепция, согласно которой этногенез великорусов в Северо-Восточной Руси осуществлялся начиная с XII в., когда прибывавшие с юго-востока и севера славянские переселенцы постепенно «переваривали» автохтонные финские племена.”

“Четырехсотлетняя история мери (VI–Х вв.) явилась по сути предысторией Северо-Восточной Руси, одной из исконных областей русского народа, ставшей впоследствии центром единого русского государства. Потомки ассимилированной славянами мери влились в состав древнерусской народности. Мерянские традиции были ощутимы в материальной культуре и погребальной обрядности жителей Ростово-Суздальской Руси, наследие мери сказалось и в физическим облике древнерусского населения. До наших дней дошли переданные из поколения в поколение дорусские названия рек, озер, селений и урочищ, сохранились некоторые лексические и фонетические особенности народных говоров. Стертые временем следы финно-угорских традиций обнаруживаются в фольклоре и традиционной культуре жителей современных Ярославской, Владимирской, Ивановской и Костромской областей.”

“Новой формой «конструирования» идентичности в итоге сложных этносоциальных процессов, когда личная идентификация вступает в конфликт с коллективной (см.: Соколовский, 2009. С. 22), могла становиться групповая солидарность территориального типа.

По всей видимости, такого рода региональная идентичность, которую отражают используемые летописцами названия «новгородцы», «белозерцы», «ростовцы», «суздальцы», «муромцы» и т. д., была весьма актуальна для массового сознания XI–XII вв. (см.: Макаров, 2009б. С. 102).

В рамках этой «региональности», частично заменившей связанную с дохристианской религией этничность, и происходило формирование великорусской народности, этноконфессиональной основой которой стало православное христианство.”

“С середины XIV в. центр сложения великорусской народности и ее языка переместился в Московскую Русь, выделившуюся из Владимиро-Суздальской….

Сложение великорусской народности к XVI—XVII вв. фиксируют и данные этнографии. В это время оформляются такие характерные черты русского крестьянского жилища, как трехкамерная связь — изба-сени-клеть, наличие подклета и двускатной крыши. Определилась и внутренняя планировка жилища, складывается своеобразный русский крестьянский костюм и др.”

“Колыбелью становления великорусской народности стала Владимиро-Суздальская Русь. Следовательно, на начальном этапе ядром великорусского языка был ростово-суздальский диалект древнерусского языка.”

“…основной способ выявления типичного — вычленение сходных черт внешнего облика. Но в случае с великорусами определение общих черт для всех многочисленных региональных групп не представлялось возможным.

Существовал, однако, и другой путь: принять за великорусский тип носителя наиболее характерного облика, населяющего территории, именуемые великорусскими, исходя из того, что их жители в физическом отношении в наибольшей степени сохранили признаки, свойственные предкам на начальной стадии формирования, т. е. когда смешение финских и славянских племен уже произошло, но еще не подверглось воздействию других народов.

Такой позиции, в частности, придерживался в начале 1860-х историк С. В. Ешевский. Он «избрал» «лучшим представителем» чистого великорусского типа жителей Московской, Ярославской, Владимирской, отчасти Костромской губерний — как центральных и бесспорных частей Великорусских губерний.” «Физиономии» и типы России: изображения великоруса в народоописаниях российской империи второй половины XIX века.

“Думается, что во всем этом сказались определенные традиции русской диалектологии, считающей среднерусские диалекты смешанными и переходными. Действительно целый ряд явлений свойственных южнорусским диалектам, логически хорошо противопоставляется севернорусским. Однако это вовсе не означает, что они более архаичны, чем подобные явления среднерусской зоны. Не углубляясь, в специальные лингвистические проблемы, сошлемся на известные факты расселения русских.

Многие севернорусские и южнорусские районы явственно выступают как ареалы вторичного или более позднего заселения, вторичных, если позволительно так выразиться диалектов.

Среднерусская же зона достаточно рано заселенная, представляется в этом смысле зоной особенно активных инноваций и вместе с тем синтезирования локальных различий, свойственных как севернорусским и южнорусским, так и западнорусским диалектам.

Эти процессы связаны с формированием так называемой Северо-Восточной Руси или позже Московского государства…

В соответствии с современным этнографическими представлениями среднерусская зона исторически равноценна северной и южной, и можно только пожалеть от том, что Д.К. Зеленин, старательно следя за севернорусскими и южнорусскими отличиями мало сообщает нам о специфических среднерусских явлениях.”