Галерея и галеристы сегодня: беседа с основателем галереи pop/off/art Сергеем Поповым
За последние месяцы «Клей» опубликовал не один материал совместно с галереей современного искусства pop/off/art, которую мы очень любим за их деятельность, стремление актуализировать отечественное искусство, бережную исследовательскую работу и выстраивание мостов в нынешних международных условиях.
Мы решили поговорить с Сергеем Поповым, основателем и совладельцем галереи pop/off/art, искусствоведом и коллекционером, о том, что такое галерея сегодня на примере стратегий и идентичности двух проектов — pop/off/art на Винзаводе и pop/off/art 2.0 на Большом Палашёвском.
Если бы вам нужно было описать имидж, галерейную идентичность pop/off/art, как бы вы это сделали? В чём вы видите сейчас долгосрочную миссию и задачи, направления развития галереи?
Описать нас как раз достаточно несложно. Галерея всегда имеет очень конкретную сферу, которую важно определить. Мы изначально планировали и заняли в результате нишу, которую я называю «Большая национальная галерея». Я имею в виду не то, что мы конкурируем с национальными музеями типа Третьяковской галереи, но что галерея такого типа как наша представляет, как правило, больше национальное искусство, а не интернациональное, и крупные имена, а не молодых художников как приоритет. То есть если сравнивать с нами традиционные европейские галереи современного искусства, то будет видно, что они больше нацелены на международные продажи, а мы скорее сопоставимы с, например, крупными галереями из Турции, Индии или каких-то постсоветских стран, где больший фокус на национальном искусстве. В том числе это связано с формированием мира после падения Берлинской стены. В общем, мы — большая национальная галерея, и нам важно в этом качестве себя поддерживать, то есть не переключать формат и расширяться только в пользу больших крупных имён.
В том числе мы работаем с наследиями. Например, важнейшие наследия, которые пришли за последние полтора-два года: ленинградский живописец Евгений Михнов-Войтенко, Михаил Рогинский и Владимир Куприянов. С той же точки зрения нам не так интересно, например, следить за молодёжью и подхватывать кого-то, кто сейчас в тренде, потому что тренд поменяется, молодой автор может из него выпасть или вообще прекратить творить. Мы рискуем в определённой степени больше, чем другие галереи, когда работаем с молодыми художниками, потому что инвестиции в них в наших масштабах оказываются очень значительными; тем не менее любая работа — риск.
Если мы фокусируемся на ком-то за последние годы, то это будет достаточно важная фигура для нашего и, возможно, для интернационального рынка. Например, Василий Кононов-Гредин, контракт с которым для нас невероятно ценен. Мне кажется, он один из тех художников, кто сейчас меняет облик современного искусства и может быть показан в этом качестве практически в любой стране мира.
Переходя ко второй части вопроса, отмечу, что важнейшей задачей галереи всегда являются продажи, но их мы и так стараемся делать для всех, с кем сотрудничаем. Исключительным же из всего, что могут предоставить галереи, в нашем случае является очень серьёзная работа с архивами. Мы стараемся максимально точно найти, обозначить и описать место в истории искусства каждого конкретного произведения. Фокусируемся не просто абстрактно на художнике, но на значительных его или её вещах.
Для нас важны музейные выставки, музейные презентации авторов и отдельные за последнее время музейные продажи. Эта задача также максимально сложна: интернациональное взаимодействие, показ произведений на международных ярмарках, к которым мы сейчас вернулись, несмотря на все сложные для России обстоятельства, показ в международных институциях — и с этим тоже более-менее возобновилась какая-то активность за последний год. Таким образом мы поддерживаем наших авторов не только в России, но и в разных странах — там, где это сейчас возможно.
Искусство должно выступать мостом между культурами и между нациями; должно иметь примиряющий гуманистический фактор. И в этом качестве мы стараемся выступать как для России, так и для наших международных партнёров.
Куприянов и Рогинский — это имена, связанные только с проектом про искусство XX века — pop/off/art 2.0 — или в основной галерее их тоже выставляли? С открытием 2.0 стали ли вы больше смотреть в сторону искусства XX века?
Да, это правда так. Мы разделили галерею, то есть подключили второе пространство, для того чтобы быть сфокусированными на художниках-классиках, связанных с XX веком, это заключено в названии — 2.0. Но с другой стороны, чтобы на «Винзаводе» их уже не выставлять и делать либо музейные проекты, либо небольшие экспозиции на второй площадке. Например, когда мы начали работать с наследием Куприянова, первую выставку мы сделали здесь, в большом пространстве «Винзавода». И то же самое было с наследием Михнова-Войтенко.
Именно потому что они мешают более молодым авторам развиваться, работа с наследием была перенесена в другое пространство. Пространство отличается и типологически. Оно небольшое, располагается в престижном районе в самом центре Москвы. Коллекционерам и покупателям идеально приезжать в наше пространство на Палашёвском. Атмосфера совсем другая, очень похожа на парижские антикварные галереи. Там есть возможность сфокусироваться больше на пространстве, общении и продаже классики.
На «Винзаводе» же мы говорим о больших программных выставочных проектах. Масштабная галерея на Винзаводе, которая действительно большая даже по европейским меркам, сопоставима с пространством очень крупных галерей, она позволяет показывать современные выставки, которые делаются специально для пространства. Перспективу мы переносим в музей, а камерные проекты проводим в специализированном пространстве 2.0. Мы не пытаемся изобрести велосипед, а следуем формату крупных международных галерей.
По какому принципу что-то попадает в галерею, а что-то нет? Из ваших предыдущих ответов стало понятно, что это, во-первых, национальный принцип, во-вторых, вы стараетесь работать с большими именами. Какие ещё есть категории отбора?
Да, или можно перефразировать вопрос: как художник становится крупнейшим, как мы знаем, что это действительно выдающаяся фигура, на которую мы должны ориентировать всю аудиторию? Непростой вопрос, на него нельзя ответить однозначно, потому что если бы был такой ответ, то все галереи, конечно же, занимались бы лучшими.
Огромное усилие заключается в определении разницы между лучшим художником и просто очень хорошим, потому что о слабых мы здесь просто не говорим. Их тысячи, они вообще не попадают на территорию современного искусства, а если попадают, то мы их просто не различаем.
Мы оцениваем по нескольким параметрам: это не только безупречное пластическое визуальное качество — оно само собой подразумевается. Это важные открытия или свершения, или изменения в том медиуме, в котором автор работает, потому что, как правило, художник сосредоточен на каком-то своём медиуме: кто-то лучше всего себя чувствует в живописи, кто-то в инсталляции, кто-то в видеоарте. И мы стараемся фокусироваться на тех, которые являются, как нам кажется, лучшими хотя бы в какой-то своей определённой нише.
Кроме того, наши художники достаточно интеллектуальны, мы не видим себя во взаимодействии с легкомысленным искусством.
Интеллектуальность и сложность иногда работает даже в ущерб коммерческой составляющей. Мы стараемся работать с новыми именами, значимость которых сложно доказывать всему миру. Но если мы берёмся доказывать, то мы тратим огромные усилия и многие годы, мы сопоставляем его с другими аналогичными художниками, например, в России или в ближних европейских или восточных странах, и говорим: «Да, этот мастер сопоставим со следующими фигурами». Мы также принимаем значимость аналогичных живописцев, но как бы пытаемся показать, что наш более значимый и более коммерчески успешный.
Впоследствии это подтверждается или конвертируется в количественные факторы, например, в рост цены, в количество аукционных продаж художника, в количество персональных или групповых музейных выставок, в музейные закупки, в приобретение в важнейшие коллекции.
Признание арт-системой очень часто определяют как причину того, что художник является значимым, но на самом деле это следствие.
То есть сначала он делает какие-то важные свершения в той или иной области, потом он получает институциональное или коллекционерское признание, рост цен, значимые выставки и так далее и тому подобное. И уже после это усиливается и транслируется всячески и с галерейной точки зрения в том числе. Для молодых авторов мы выступаем теми, кто делает это впервые. Мы впервые делаем значимые галерейные проекты, впервые делаем музейные экспозиции; мы делаем значимые продажи в коллекции, музейные показы и так далее. В случае больших имен, как Куприянов, мы доказываем значимость, в том числе реанимируя прежние продажи и институциональные свершения, которые художественный мир забывает за некоторое время.
Куприянов умер 10 лет назад, его просто практически успели забыть, потому что отношения между наследниками были таковы, что его фактически нельзя было нигде показывать. Наследие лежало мёртвым грузом, разрозненное в разных местах. Мы до сих пор его собираем и делаем единым. Мы привлекаем внимание к нему не с нуля: он достиг вершин ещё при жизни.
Самая дорогая продажа на аукционе сделала его фотографию самой дорогой за всю историю поздней советской фотографии и во всей советской и российской фотографии XX века. Куприянов второй, после, представьте, Родченко. То есть Родченко — абсолютный рекорд, у Куприянова следующий рекорд — почти 150 тысяч долларов. Огромная сумма за огромную, очень важную работу. Тем не менее об этом забыли, и мы привлекаем к этому внимание сильно задним числом и говорим, что наследие Куприянова было очень значимо, но и сейчас он важен, причём в разы больше, чем тогда, потому что никто с течением времени не сделал чего-то подобного в России, только крупнейшие международные художники, с которыми Куприянов может быть сопоставим. Но он уже получил определённую известность по этим параметрам, мы просто должны об этом напомнить и высказаться, исследовать в архивах и вновь ввести в оборот искусства.
Наша задача, когда мы работаем с крупными, уже известными именами, — всё время обращать внимание на те факторы, которые прежде в истории уже сделали их известными, обращать внимание на те повороты, которые они совершили в истории искусства, и почему они важны для нынешнего времени.
Мы делаем мёртвую историю живой, мы её актуализируем, и тем самым переустанавливаем значимость мастера.
Собственно, мы работаем в этом отношении как искусствоведы, сфокусированные именно на наших авторах или на их ближайшем окружении, которое тоже важно. Мы не можем отвечать за всех художников, этим занимаются важнейшие национальные музеи: Третьяковка, Русский музей, Московский музей современного искусства, для фотографий — Мультимедиа Арт Музей. Мы напоминаем о важнейших поворотах в истории искусства касательно наших мастеров, потому что на самом деле музеи не всегда над этим работают.
Как музей занимается тем или иным художником, особенно если он или она — представитель современного искусства? Одна или несколько его картин висят в постоянной экспозиции, в лучшем случае рядом небольшие экспликации, и где-то на сайте упоминаются те же работы. Иногда в случае юбилея музей напишет про годовщину художника и всё. В самом лучшем варианте идёт какая-то исследовательская работа, что крайне редко делают в музее, а мы занимаемся исследовательской институциональной работой ежедневно с каждым из наших авторов. Конечно, это должно усилить его позицию в истории искусства, поэтому для нас исторический фактор тоже очень значим.
Мы любим сложные задачи и не делаем выбор в пользу авторов, которых легко продавать, потому что они через какое-то время исчезают с горизонта рынка, а остаются лидерами только самые ключевые имена. Нам важно установить корреляцию между значимостью имени художника и привлекательностью его рынка.
В чём плюсы и минусы существования галереи в рамках галерейного кластера «Винзавод»? В чём плюсы и минусы?
Вы знаете, мы очень любим «Винзавод», мы находимся здесь много лет и поменяли уже второе пространство. Прежде всего я хочу сказать о пространстве самой галереи, оно абсолютно восхитительно. Это создание Александра Бродского, которого я, в свою очередь, считаю одним из выдающихся художников и архитекторов современности. И работать в таком месте — большое счастье и исключительная возможность. Не можешь просто взять и выстроить это пространство где-то абстрактно. Для этого нужен «Винзавод».
Мы даже шутим, что наша галерея — дважды памятник архитектуры, потому что сам «Винзавод» является таковым, и внутри него пространство Бродского является неучтённым, конечно, но дополнительно памятником интерьерной архитектуры.
И второе — территория и атмосфера самого «Винзавода». Здесь находятся свыше 10 галерей, и они действительно общаются между собой, помогают друг другу. Для нас важно, например, кому-то из наших коллекционеров показывать другие пространства. Это кластер, в который ты можешь всегда прийти и посмотреть больше десятка разных выставок, причем бесплатно, что важно, потому что в Москве всё дорого. Куда идти пенсионерам, куда идти молодым людям, у которых просто регулярно нет денег на многое? Вы можете каждый месяц приезжать на «Винзавод» и видеть 10 совершенно разных выставок в различных местах совершенно безвозмездно.
Мы работаем на то, чтобы люди видели искусство бесплатно. И как ответ возникает синергия со зрителем.
Публика у нас тоже, наверное, идёт особая, просвещённая, которая делает выводы из множества выставок. Очень много людей сюда возвращаются постоянно. Мне кажется, что представители всех творческих профессий — дизайнеры, графические дизайнеры, рекламщики, гейм-дизайнеры, изысканные производители исключительной мебели, столяры, керамисты — должны сюда ходить, если не ходят регулярно, каждый раз и подсматривать какие-то новые идеи для себя, каждый раз видеть, как можно улучшить какое-то визуальное качество.
Искусство — очень важно, оно должно идти вперёд всех остальных креативных инициатив. И нам принципиально показывать именно самое передовое современное искусство для того, чтобы представители самых разных различных профессий могли всегда посмотреть лучшее и продвинутое в самых разных областях, чтобы как-то развить свои скиллы. В этом определённое преимущество «Винзавода» по отношению ко всем европейским кластерам. Там нет проектов такого масштаба, который можно было бы сопоставить с «Винзаводом». В Китае есть похожие места и даже больше, где более, может быть, более интенсивная галерейная жизнь.
«Винзавод» — уникальное место. Даже европейцы приезжают к нам: мы неоднократно видели туристов, у которых первым пунктом Кремль и Красная площадь, а вторым пунктом стоит программа «Винзавод», не Третьяковская галерея, а именно «Винзавод».
Ещё одно направление мысли в рамках интервью — развитие современного искусства в условиях изоляции. И в этом контексте можно вспомнить выставку Шамиля Шааева. Мне кажется, это очень интересный формат: русский художник за рубежом и проект, который был организован дистанционно.
Да, незадолго до Шааева была выставка Андрея Красулина, которую мы привезли, преодолевая разные сложности, из Берлина, она так и называлась — «Берлинский дневник». И другие художники работают сейчас не только в России, но и за рубежом.
И, с одной стороны, нам важно поддерживать коммуникацию и отношения с нашими международными авторами, их инициативы в своих странах тоже. Например, Андрис Эглитис, которого мы показывали в прошлом году на Cosmoscow. Это был редчайший случай, когда мы показывали латвийского международного художника на ярмарке. Сейчас у него открывается грандиозная экспозиция в Латвийском национальном музее искусства [прим. «Клей»: на момент публикации интервью выставка уже завершилась]. Эглитис — важнейшая фигура в искусстве Латвии и Прибалтики. Нам важно, чтобы мы показывали его самые новые, самые свежие произведения, он продолжает работать с нами.
Это одна сторона вопроса, и это действительно принципиально не только как поддержка кого-то из наших художников — понятно, что мы их нигде не бросаем. Но, собственно, как такая модель инициативы, что человек искусства, уехав в другую страну, не перестаёт взаимодействовать со своей страной, даже если официальные институции ему ставят препоны. И это, мне кажется, значимые примеры, потому что уехавших или переехавших сотни, если не тысячи.
Но другая сторона вопроса заключается в том, что мы не должны забывать о тех художниках, которые остаются здесь по самым разным причинам, в том числе потому, что они хотят, чтобы их голос был слышен именно из их страны. Они продолжают оставаться свидетелями своего времени, находясь именно здесь и сейчас. И в этом смысле очень важна каждая выставка тех авторов, кто остался в России.
Важно понимать, по целому ряду причин в своей стране они могли стать и стали практически одномоментно андеграундом. По большому счёту сейчас мы получили своё новое подпольное искусство, когда есть запрет выставляться в музейных институциях из-за их высказываний или просто по месту рождения.
Например, они могли быть внесены в какие-то запретные списки. По сути, а не юридически, вернулась цензура в российские музеи, в российские государственные институции, из-за чего проводится очень активная запретительная политика и также политика отчуждения своих же собственных художников.
Я могу сказать, что та отмена, о которой говорилось в первый год специальной военной операции, на самом деле в гораздо большей степени коснулась наших же российских авторов, которые остались и продолжают здесь работать, и хотят делать какие-то высказывания. Но их судьба такова, что им запрещают высказываться в своей же собственной стране. В основном это происходит именно на государственных территориях, мы всё же сохраняем чуть большую степень автономии и свободы, поддерживая своих художников.
Таким образом, мы действительно строим мосты, и это не пустые слова, а реальные дела, которые стоят очень больших усилий и порой средств. Я хочу также отметить, что артисты, которые выехали за территорию России, не ограничивают себя отдельной страной, они могут перемещаться. По сути, они попали в ситуацию новых кочевников, новых номадов, когда находятся где-то — кто-то во Франции, а потом переезжает в Австрию; кто-то в Грузии, а потом переезжает в Берлин, или наоборот. И при этом они могут, и если хотят, должны иметь возможность возвращаться в Россию или вообще переезжать в те страны, в которые они захотят. Парадоксальным образом запретительная политика предыдущих лет привела к тому, что художники стали чаще и больше перемещаться по всему миру и таким образом везти свои идеи в разные части света. И это тоже один из новых продуктов, который возник за последние годы.
Наша миссия как галереи — содействовать, способствовать свободе перенесения информации, возможности коммуникации между людьми, искусством и культурой.
Мой последний вопрос в формате блица: какие современные художники нравятся вам, и что бы вы повесили у себя дома?
Можно не в сослагательном наклонении, мы с женой коллекционеры, у нас в доме вполне конкретно сейчас что-то висит.
Наша коллекция состоит только из российского искусства, мы стараемся искать среди художников, которых мы считаем лучшими, но при этом здесь мы именно следуем за своим вкусом, то есть мы не стараемся купить всех лучших мастеров, которые нам не особенно нравятся.
Я назову из очевидных имён Ирину Корину, которую мы очень любим и ценим, Ивана Горшкова, Нестора Энгельке — мы недавно приобрели его очень значимое произведение. Из молодых авторов, может быть, ещё не отчётливо проявившихся имён, но как раз кого мы захватили, что называется, с самых первых месяцев активной работы, я назову Юлию Иванову из Нижнего Новгорода. Она очень интересно растёт, развивается, мы за ней следим и стараемся покупать её новые объекты. Кого ещё мне хотелось бы включить в список? Пожалуй, из достойных внимания, не слишком известных имён я назову Андрея Ишонина, выпускника института БАЗА. Это концептуальный художник, который работает с границами искусства и жизни сейчас, переосмысляет их. Мы стараемся следить за его творчеством.
Фотографии работ и выставок, где не указано: пресс-служба галереи pop/off/art