Кон Ки. ЧП, начало

Серому коридору не было конца. Он ломался, уводя то вправо, то влево, как лабиринт. Тусклый свет редких потолочных светильников не позволял видеть далеко. Мимо меня с обеих сторон двигались многочисленные одинаковые двери. Никаких обозначений на них не было. Подёргав наугад несколько ручек, я убедился, что все они заперты, и бросил эту затею. «Как здесь ориентируются люди? — думал я, медленно продвигаясь вперёд, — И где они вообще, эти люди?». В зоне видимости не было ни души. Меня окружала сдержанная тишина серьёзного заведения, в котором любой посторонний звук немедленно пресекается ревностным блюстителем тишины, как в читальном зале научной библиотеки.

И вдруг, звук торопливых шагов, пока далёких, неожиданно раздался сзади. Я обернулся, чтобы посмотреть на ещё одного живого бедолагу в этом безмолвном царстве, но в полумраке коридора увидел лишь цепь светильников, прерванную последним поворотом. Продолжая идти, я стал прислушиваться к шагам за спиной. Мне показалось? Нет, действительно они стали слышны отчётливее, а значит, ближе. Мало того, они явно ускорились. Непонятная тревога охватила меня. Я инстинктивно увеличил шаг, решив оторваться, но ритм чужой энергичной походки метрономом отдавался у меня внутри. Кто-то зловещий был уже совсем рядом и нагонял. Я силился оглянуться на ходу, но не мог этого сделать. Что-то ощутимо, почти физически мешало мне повернуть голову, чтобы посмотреть на преследователя. Меня охватил ужас, и я побежал...

Мы боимся всего стремительного, внезапного и неожиданного. Нас пугает даже таракан, невесть откуда взявшийся и бегущий по столу, или мышь, быстро прошмыгнувшая мимо. Мы вздрагиваем от испуга. То, что эти твари сами со страху улепётывают, нас в первый момент ни капли не успокаивает. А быстро приближающийся сбоку, видимый периферическим зрением крупный объект — это вообще стрессовая ситуация. Что же говорить о внезапной опасности сзади? Она вызывает нутряной животный страх. Но больше нас пугает неизвестность. Страх неведомого — древний инстинкт человека, идущий из его пещерного прошлого. Саспенс, столь удачно применяемый Альфредом Хичкоком в своих фильмах, живёт в каждом из нас и таится до поры. Ожидание неизвестного и его неизбежность пугает больше того, к чему успеваешь подготовиться.

То, что я испытывал в тот момент, был самый натуральный саспенс. Я в ужасе бежал по коридору, бежал от угрозы, которую не мог оценить, бежал от неизвестности. Неизвестность шла по пятам, тревожно стуча каблуками, ускоряла свой ход вместе со мной, почти догоняла. Сердце бешено рвалось из груди, по спине предательски разливался холодок озноба, на лбу выступила испарина. Настоящий страх с большими пустыми глазницами поселился в моей голове и лишил всякого сопротивления. Он гнал меня вперёд по странному коридору навстречу гибели.

Неожиданно впереди забрезжил боковой свет. Я увидел открытую дверь, которая быстро приближалась. «Это спасение» — метнулась в голове шальная мысль. Я забежал в комнату, быстро захлопнув за собой дверь. Тотчас ручка заходила ходуном в попытке открыть её извне. Тяжело дыша, я, не отрываясь, смотрел на дверь, но она не поддалась. «Пронесло!» — чуть не вырвалось у меня, хотя, куда пронесло, от чего, — было совершенно неясно. Я резко, почти в голос выдохнул, повернулся к комнате лицом и увидел такую картину. В ней царил полумрак, не позволявший оценить её истинные размеры. Окон не видно. Единственным источником света была подвесная лампа на длинном шнуре, спускающемся с потолка. Её плафон висел так низко над круглым массивным столом из тёмного дерева, что хорошо освещал лишь то, что было на нём.

Я присмотрелся. Четыре тёмные фигуры неподвижно сидели за столом друг напротив друга, крестом. Их лица, возраст, пол, детали одежды — всё оставалось в полумраке. Только еле заметный блеск на уровне головы, где должны быть глаза, у одной из них. По-видимому, глаза остальных были закрыты. И только предплечья рук, вытянутые вперёд со сжатыми кулаками, лежали на столе и были хорошо видны в свете лампы. Восемь кулаков и больше ничего. Напряжённая тишина висела в воздухе.

Не успев толком прийти в себя после погони, я опять заволновался. Уместное в такой ситуации обращение «Простите, а куда я попал?» было бы нелишним, но, открыв рот, я не смог произнести ни звука! Что-то парализовало мой голос, и снова я почувствовал холодные руки страха. Сам не свой от внутренней дрожи, я подошёл к тёмной фигуре за столом и, заглянув в её открытые глаза, ужаснулся. В расширенных и чёрных своей бездонностью зрачках я увидел отражение свего перекошенного лица с большими от страха глазами. Странная оптическая сила медленно увеличивала изображение, чётко фокусируясь. Оно приближалось и тянуло меня. Вот и мой глаз, вот моя радужка с полосками жёлтого, зелёного и коричневого цвета, похожая на пёстрый прикроватный коврик из лоскутков. Опять чёрная дыра зрачка посередине и опять лицо — теперь уже чужака за столом — бледное и вытянутое, отражённое в нём. И снова фотоувеличение, проход через прозрачные зеркала глаз и падение в чёрную бездну.

Сколько это продолжалось? Наверное, миг, растянувшийся до бесконечности, как казалось. Но вдруг кто-то опустил руку мне на плечо. Это было так внезапно, что на моей голове буквально зашевелились волосы. Я похолодел внутри, рванулся в сторону и... проснулся.

Надо мной, склоняясь, стоял дежурный по роте и энергично тряс меня за плечо, громким шёпотом приговаривая:
— Ну, проснись же ты, Костя! Тебе надо вставать на дежурство.

Я непонимающим и, видимо, ошалевшим взглядом мутно посмотрел сквозь него и потрогал свой холодный мокрый лоб, потом влажную от пота подушку и пришёл в себя.

— Да что с тобой? Ты не болен?
— Нет, просто сон..., — ответил я, сев на койке и помотав головой, чтобы стряхнуть с себя остатки ночного наваждения, — Который час?
— У тебя 15 минут на сборы.