Первое правило Рая - глава 1!
Учение жить по правилам животных
Во дни, когда мор великий иссушил земли франкские, когда в домах дымилось не пиршество, но ладан по усопшим, ходил по улицам юный Рин.
Тонок был он станом, словно тростник зимний; бел лицом, как снег до первого следа; волосы его струились светлым шелком до плеч; в очах же фиалковых жила тревога неугасимая, и зрачки дрожали, будто птицы в клети.
Кто видел его, тот либо жалел, либо боялся.
Сестра его Ари шагала рядом. Лицо её было сурово от ранних лет и тяжких трудов. Она несла ведро, вервие и усталость.
— Не смотри людям в руки, — рекла она, не оборачиваясь.
— Для чего? — спросил Рин тихо.
— У кого пусто в ладонях, тот завидует.
— Мне стыдно, что ты работаешь более меня.
Ари остановилась, взглянула на него долгим взглядом, и в том взгляде мелькнула усталость, которую она прятала.
— Мне стыдно было бы иметь брата мёртвого. Живой полезнее.
Сказав так, она пошла далее; но Рин знал: суровость её рождалась не от злобы, а от страха потерять последнее.
В тот же день возгласили по дворам:
Рин вздрогнул. От голоса надсмотрщика кровь у него всегда холодела.
Ари, заметив то, сжала пальцами его локоть.
— Мне не по сердцу лес, — прошептал он.
— Лесу всё равно, что тебе по сердцу.
Она сказала жестоко, но пальцы её дрожали.
Лес встретил их тишиною. Ни птицы, ни треска сучьев, ни звериного следа. Даже псы поджали хвосты.
Вельможи смеялись громко, пили вино и спорили, кто первым пустит стрелу. Рабы же таскали сундуки, мясо, ножи и ковры.
Он шёл один меж дерев, и чем далее ступал, тем тяжелее становился воздух. Сердце билось не в груди, но в горле.
— Скоро назад, — шептал он себе. — Скоро назад.
Перед ним открылась поляна, залитая сиянием, будто небо опустилось на землю.
Рин сперва подумал, что разум его сломлен голодом. Он моргнул раз, другой, протёр глаза дрожащими пальцами.
Тело его было обнажено и светло, как мрамор в солнечный день. Волосы спадали белыми волнами. На очах лежала повязка. Лицо же было столь спокойно и прекрасно, что Рин почувствовал боль — будто нищий внезапно узрел сокровище, которого касаться не смеет.
— Кто… кто ты?.. — едва выговорил он.
Незнакомец чуть повернул голову, словно давно слышал его приближение.
Голос его был мягок, но от той мягкости по спине Рина прошёл холод.
— Я… не ведал, что здесь кто-либо есть.
Рин не понял слов, но страх его умножился.
Он не мог отвести глаз от лица незнакомца. В нём было нечто неземное: красота, от которой хотелось плакать; спокойствие, от которого хотелось бежать.
— Ты ангел? — спросил он и тотчас устыдился своей дерзости.
Незнакомец улыбнулся едва заметно.
— Если тебе так легче склонить голову.
Рин вспыхнул лицом. Ему показалось, будто над ним насмеялись — нежно, но беспощадно.
Вопрос пронзил его неожиданно. Рин опустил глаза.
— Когда человек беден, он многому учится.
Незнакомец приподнялся на локте. От этого движения Рин ощутил странное смятение: словно сама тишина в лесу переменила положение.
Никто никогда не спрашивал его о таком.
Он подумал об Ари, о её грубых руках, о том, как она делила с ним последний хлеб.
— Уже более, нежели многие владыки.
Рин поднял взор. Сердце его сжалось от благодарности к незнакомцу, хотя он не ведал, за что благодарит.
— Рин… Имя лёгкое. Будто ветер над снегом.
От этих слов юноша почувствовал, как кровь прилила к щекам. Никто прежде не говорил о нём красиво. Его звали рабом, белоглазым, чумным отродьем, немощным.
Теперь же имя его прозвучало как драгоценность.
Имя легло на слух странно: сладко и страшно.
— Это не беда. Понимание приходит последним.
Рин смутился. Ему хотелось задать тысячу вопросов, но язык вдруг стал тяжёл.
Рюсиэль коснулся повязки кончиками пальцев.
— Оттого, что многие желают видеть больше, чем могут вынести.
Рина пробрала дрожь. Он не знал, отчего эти слова ранят так глубоко.
— Ты никого ещё не умеешь оскорблять, Рин.
Юноша ощутил себя ребёнком пред мудрецом — и в то же время зверьком пред хищником.
— Быть может, я не тебе явился. Быть может, ты пришёл ко мне.
Сердце Рина заколотилось так сильно, что он прижал ладонь к груди.
— Лишь испуганный человек знает, что ещё жив.
Рин глядел на него широко раскрытыми глазами. Страх в нём смешивался с восхищением, как вино с кровью.
— За него дам тебе хлеб, серебро и иную долю. Власть.
Хлеб. Серебро. Иная доля. Слова эти были для нищего подобны чуду.
Но где-то в глубине души тонкий голос шепнул: беги.
— Если поклянусь… ты не обманешь?
Рюсиэль улыбнулся так ласково, что у Рина защемило сердце.
Юноша не понял смысла сказанного.
В тот миг ветер прошёл меж древ, и листья зашумели, словно множество невидимых уст повторило его клятву.
Долго ещё стоял Рин на коленях, не смея подняться. Колени его ныли от корней и камней, но боль казалась ничтожной перед тем, что происходило в груди. Там боролись страх, восторг и неведомая надежда.
Он чувствовал себя нищим, которому внезапно отверзли двери сокровищницы, но забыли сказать, можно ли входить.
Рюсиэль смотрел на него сквозь повязку так, будто зрение ему было не надобно.
— Ты спрашиваешь дозволения у всякого, кто говорит ровным голосом?
Рин смутился и поспешно склонил голову.
— Прости. Я привык сперва бояться, а после думать.
— Пагубный порядок, — тихо молвил Рюсиэль. — Кто сперва боится, тот всю жизнь мыслит чужими мыслями. Подойди.
Рин встал. Ноги его ослабели так, что пришлось сделать два малых шага прежде одного большого. Он приблизился к облаку и ощутил прохладу, исходившую от него, словно рядом лежал снег.
Теперь он видел незнакомца ближе.
Шея его была стройна, плечи безупречны, руки белы и спокойны, как у статуи в храме. Ни рубца, ни грязи, ни признака тяжёлой жизни не было на нём. Рин невольно взглянул на собственные руки — в ссадинах, мозолях, с чёрными полосами въевшейся земли.
— Отчего ты поник? — спросил Рюсиэль.
— Я… недостоин стоять подле тебя.
— Всякий день внушают. Люди не любят уродства бедности.
Рюсиэль медленно протянул руку. Рин застыл.
Юноша колебался. Ему казалось: стоит коснуться этого существа — и жизнь прежняя кончится.
Но прежняя жизнь и без того была тяжка.
Пальцы Рюсиэля сомкнулись мягко, но Рин едва не вскрикнул: холод прошёл по телу до самого сердца.
— Видишь, — сказал незнакомец, — кровь у тебя течёт алая, как у королей. Кости белы, как у святых. Страх твой человеческий. Чем же ты ниже иных?
У Рина задрожали губы. Никто не говорил с ним так.
— Если бы это слышала Ари… она бы смеялась надо мною и плакала.
— Я знаю многое, чего люди прячут под языком.
Юноша поспешно вырвал ладонь, будто обжёгся.
Сердце его забилось с новой силой.
— Кто же ты?.. Скажи правду хоть ныне. Ты не человек. Ни один человек не знает столь много.
— А если скажу правду, ты останешься?
Рин хотел ответить сразу, но язык прилип к нёбу.
— Это честнее, нежели клятва любви.
Слова те смутили его ещё сильнее.
Щёки Рина вспыхнули так ярко, что он отвернулся.
Он и сам не ведал, что именно чувствует: преклонение ли, жажду защиты, юношеское томление или простой голод по ласковому слову.
Рюсиэль же, будто слыша биение каждой мысли, улыбнулся.
— Слушай меня, Рин. Миром правят не законы писаные, но законы звериные. Их не учат в храмах, но ими живут дворцы и рынки.
— Волк не просит у овцы позволения насытиться. Лис не краснеет за хитрость. Пёс служит тому, кто кормит. Орёл берёт высоту, не спрашивая, завидуют ли ему.
Он приблизил лицо к Рину, и тот перестал дышать.
— Лишь человек, бедный и слабый, стыдится хотеть жить.
Слова эти были жестоки, но в них звучала правда, какую он узнавал с детства.
— Тогда что делать мне? — прошептал он. — Я не волк. Не лис. Не орёл. Я всего лишь… я.
— Ты существо нераскрытое. А это опаснее зверя.
— Никто прежде не называл меня опасным.
— Никто прежде не смотрел внимательно.
Рин почувствовал, как в груди расправляется нечто давно смятое. Ему захотелось верить каждому слову.
И всё же тень сомнения не уходила.
— Для чего ты говоришь мне всё это? Что тебе до раба?
Рюсиэль откинулся на облаке, будто вопрос доставил ему удовольствие.
— Бессмертным скука тяжелее смерти.
Рин вздрогнул от последнего слова.
Рюсиэль поднял руку, повелевая тишине.
И лес тотчас смолк ещё глубже.
Но истина подобна зимней реке: кто ломает лёд раньше срока, тот тонет.
На сей раз молчание длилось дольше.
Потом незнакомец произнёс мягко:
— Тогда я вытащу тебя. Но запомни цену.
— Люди клянутся легко, когда сыты мечтой. Труднее клясться, когда рядом смеются, бьют и зовут безумцем.
Юноша опустил глаза. Он вспомнил королевский стан, насмешки слуг, плети надсмотрщиков.
— Нет, — сказал Рюсиэль спокойно. — Не выдержишь.
Эти слова ударили больнее пощёчины.
— Отчего ты так думаешь обо мне?
— Я думаю о тебе лучше, чем ты сам. Потому и знаю меру твоей слабости.
Ему хотелось доказать обратное, хотелось заслужить уважение этого существа больше, чем хлеб, больше, чем милость короля.
Рюсиэль наклонился к нему так близко, что Рин ощутил холод его дыхания.
— Все предают. Вопрос лишь: когда и за сколько.
Вдали протрубил рог охотников.
— Мне должно воротиться. Меня станут искать.
Вопрос сорвался прежде мысли. Рин тотчас устыдился своей поспешности.
— Если будешь звать сердцем — да. Если языком — нет.
Рин сделал шаг назад, потом другой. Ему не хотелось уходить, хотя каждая частица разума велела бежать.
На миг лицо незнакомца стало столь неподвижным, что походило на маску.
— Не спеши радоваться началу, пока не увидел конца.
Когда же опустил ладонь — никого не было.
Лишь трава лежала примята кругом, да воздух хранил холод.
И сердце юноши уже не принадлежало ему целиком.
Когда Рин вышел из чащи, лес уже не казался прежним. Деревья стояли те же, но будто отдалились, словно отодвинулись от него, не желая более касаться его дыхания.
Сердце билось так, будто в груди поселилась чужая рука.
Он шёл обратно к стану охотников и всё время шептал беззвучно — не губами, но мыслью:
— Он был там… он говорил… он живой… или нет… если скажу — поверят ли… или сочтут безумцем…»
— Может, его волки уже приняли за своего!
Смех их резал слух. Рин хотел промолчать.
Но слово уже росло внутри него, как болезнь, что ищет выхода. И когда его привели к старшему над рабами, он не выдержал.
— Я видел… я видел в лесу человека…
— Человека? — переспросил надсмотрщик, лениво жуя мясо. — Ты и сам-то человек ли, белый?
— Он был не как мы… он был на облаке…
— Он говорит, будто вино из головы вытекло!
— Или чума добралась до разума!
— Я говорю правду… он назвал себя Рюсиэлем…
Имя странное, чужое, будто не земное. Один из вельмож приподнялся.
— Рюсиэль… так он сказал… он говорил со мной…
Секунда молчания — и затем взрыв смеха.
Рин вздрогнул. Его схватили и обвинили в клевете.
В шатре королевском пахло вином, железом и усталой властью. Иоанн II сидел тяжело, как камень на троне, и смотрел так, будто уже заранее устал от каждого слова, что прозвучит.
Рин упал на колени. Голос его дрожал, но уже не от страха — от невозможности удержать пережитое внутри.
— Человека… нет… не человека… Ангела… он был на облаке… он говорил со мной…
— Имя его? — холодно спросил король.
Рин поднял глаза на короля, а ресницы затрепетали.
Тишина стала тяжелее камня. Один из советников усмехнулся:
— Ваше величество, это бред голодного раба.
— Чума оставляет след не только на телах, но и на умах.
Король медленно наклонился вперёд, рассматривая фиалковые очи.
— Правду приносят рыцари. Не рабы.
Слово ударило, как кнут, Рин замер. Король поднялся вытягивая бокал вина.
— Ты смеешь приносить ко двору призраков леса?
Король усмехнулся коротко, без радости.
— Тогда пусть докажет свою жизнь.
И сделал знак. Позже Рин уже не стоял, он лежал на земле шатра, и понял не сразу, что случилось.
Потом — пустота, где должно было быть нечто важное.
— «Я… не лгу… он был… он есть…»
Но вместо слов вышел лишь звук, разорванный, чужой.
Он схватился за горло. Кто-то стоял рядом. Голос холодный:
— Отрежьте язык. Чтобы больше не кормил двор сказками.
Он даже подумал — это ошибка. Пока не почувствовал металл.
И боль. Как лезвие разъедает плоть, как сочится кровь перекрывая дыхание и заставляя закатывать глаза.
И тишину, которая вошла внутрь навсегда.
Когда его вытащили наружу, он уже не мог говорить.
Мир стал другим. Слово исчезло. Остался только страх и дыхание.
Он прижал ладони к лицу, потом к горлу, потом к земле.
Она упала рядом и голос её сорвался:
Он посмотрел. И в глазах его было не безумие.
Ари поняла и ответила сама, сквозь слёзы:
— Потому что ты сказал правду не тем.
— Здесь за правду не награждают… здесь за неё убивают.
мир не слушает тех, кто говорит.
Где-то далеко, выше облаков, Рюсиэль стоял неподвижно.
Повязка на его глазах оставалась белой.
Но голос его был тихим, почти довольным:
И над миром впервые дрогнул воздух.
После той ночи Рин уже не был человеком среди людей.
Его держали при кухнях королевских, где ножи не знали жалости, а мясо не знало имени.
Ари больше не позволяли подходить близко.
Она лишь однажды увидела его — издали, между слугами.
Он стоял, молчаливый, с пустым горлом, и в руках его дрожала посуда.
— «Я не уберегла тебя… я не уберегла…»
А от тех, кто в страхе ищет виновного, чтобы не видеть собственной тьмы.
В королевском зале подали вино.
Было оно тёмное, густое, как кровь виноградная, и налито в кубок золотой.
И стоял Рин рядом — как всегда, молча, как вещь, как тень.
Один из придворных наклонился к другому и прошептал:
— «Пусть он подаст… тот белый…»
— «Он не говорит… значит, не навредит.»
И не потому что понимал — а потому что чувствовал: что-то в воздухе изменилось.
Ари где-то далеко внутри дворца вдруг остановилась и прошептала:
— «Таких лучше не держать при столе…»
Но чувствовал их как удары. И вдруг — остановка.
Голос был холодный. Один из советников. Он взял кубок из рук Рина и сказал тихо:
Рин замер, он замотал головой и попытался жестами:
— «Боишься? Раб боится вина? Забавно.»
Рин отступил, он пытался объяснить. Но рот его был пуст.
И понимал — его уже нет среди живых.
— «Он не мог! Он не умеет лгать! Он не умеет даже говорить!»
— «Ты его сестра? Значит, кровь та же!»
Король встал и посмотрел на Рина долго.
Без злости. Без спешки. Как на решение.
— «Ты уже однажды говорил о духах в лесу.»
— «Теперь ты приносишь смерть в мой дом.»
Он бил себя в грудь, показывал на других, на кубок, на небо.
— «Так как ты уже мёртв для правды — станешь мёртвым и для тела.»
Рина не вели долго, сам почти не шёл.
— «Не надо! Прошу! Он не виноват!»
Место казни было не торжественным.
Потому что даже смерть была частью еды.
Рина положили, Он не сопротивлялся, смотрел вверх и впервые не искал слов.
— «Говорят, видел что-то в лесу…»
— «Все так говорят перед концом.»
И запах трав смешался с железом, а Ари кричала за стеной.
И в тот момент, когда всё должно было закончиться, небо над дворцом стало тише.
Рюсиэль не пришёл. Он не дрогнул.
Только голос его, далеко, в пустоте между мирами, прозвучал спокойно:
— «Ты выбрал молчание… теперь молчи до конца.»
— «Даже если тебя режут… даже если тебя едят… молчание уже внутри тебя.»
После этого о нём говорили как о мясе.
Но в тот момент, когда первый нож коснулся плоти, в мире на секунду стало холоднее.
Будто что-то очень древнее отвернулось.
— «Готов ли?» — спросил старший повар, не поднимая глаз.
— «Готово всё, что живо», — ответили ему.
Ари за дверью билась в руках стражи.
— «Не трогайте его! Он не преступник! Он не умеет даже лгать!»
Не как человека — как тишину, которую надо завершить.
Связей не было нужно: он не сопротивлялся. Лишь глаза его двигались.
Рина не резали сразу, сначала его обмыли, вода была холодная.
И посмотрел он на руки тех, кто это делал.
В его взгляде не было ненависти.
— «Почему вы… так спокойно?..»
Потом принесли травы и соль… и хлеб…
И фрукты — как будто не смерть готовили, а пир.
— «Таков обычай… чтобы плоть не была злой… чтобы смерть стала пищей, а не проклятием…»
— «И всё равно она остаётся смертью.»
*такие обряды каннибалы проводи на пирах заманивая жертву чтобы начинить мясо деликатесами, фруктами, ягодами, лягушками, рыбой. Сначала это были животные, но потом стали люди- рабы*
Ари в этот момент кричала уже без слов.
Хруст вываливающихся костей, скрежет метала по плоти и кровь. Оставшись немым он не мог кричать. Тело его было наполнено сладостями, а в глотке беличий хвост. Грудь мальчика была обмазана медом, а вместо глаз вдавленный в очи виноград.
Его тело еще долго томилось в красном вине, волосы окрасились в кровавый цвет, а срезанная кожа с тела оставила свои раны. Рюсиэль проронил слезу, что упала в чан с наваром.
Иоанн стоял в стороне, смотрел не на тело а на процесс, живот его был набит вином и сырами.
Ложь в моём доме должна умирать быстро.»
Лишь то, что люди называют «обычаем», чтобы не называть «ужасом».
И после — о нём больше не говорили как о человеке. О человеке, в котором не нашли сердца. Во дворце все обсуждали бурную новость, куда же делось сердце раба.
Как о нарушении, которое исправили.
В тот день телом юноши наслаждался весь дворец, и даже собственная сестра благодарила бога за то что дал возможность насытиться и утолить голод.
На утро торговые пути кипели от деликатесов, а слух о том что на рынке продают плоть бессердечного раба дала свою огласку.
Плоть висела под палящим солнцем, и, напитанная пчелиным ядом давала соки, а люди проходящие мимо, как звери открывали рот.
Но далеко от дворца, там где лес начинался снова, случилось иное.
Рюсиэль стоял над чащей и впервые снял повязку.
Глубокая, древняя, как сама бездна, а молчал молчал долго, обдумывая утрату, смотря, как его частью насыщаются звери.
— «Ты был моим… и тебя отдали земле как вещь.»
— «Даже звери так не поступают.»
И тогда лес дрогнул, а деревья начали чернеть.
Не гореть — именно чернеть, будто сама жизнь в них выжигалась изнутри.
Птицы упали с ветвей, не успев крикнуть. Звери бежали, но не находили выхода, и он сказал тихо:
— «Если мир учит есть человека…
пусть увидит, как горит его дом.»
Пламя поднялось без огня. Лес вспыхнул молчанием и не не было крика. Только исчезновение.
Во дворце в ту же ночь король почувствовал холод. Внутри.
А когда вышел к окну — увидел вдали свет.
Как будто сама земля перестала быть живой.
И тогда впервые Иоанн прошептал:
— «Это не люди… это не может быть…»
Но было поздно. Лес сгорал без дыма, и вместе с ним исчезали следы. Следы приказов. Следы крови. Следы имени.
И где-то среди этого исчезновения Рин уже не был телом.
Рюсиэль поднял ладонь и сказал:
И душа мальчика вышла не вверх и не вниз, а туда, где нет ни земли, ни неба.
Туда, где впервые его не могли ни предать, ни убить, ни заставить молчать.
И в этой пустоте он наконец услышал голос, который не требовал слов.
Лишь только тогда, услышав призрака из леса, король понял почему у раба не было сердца, оно было, но украдено, и лишь одному богу дозволено им насладиться.
——————————————————-
БОЛЬШЕ ИНФОРМАЦИИ ОБ ЭТОЙ РАБОТЕ ВЫ МОЖЕТЕ НАЙТИ В НАШЕМ ТЕЛЕГРАММ КАНАЛЕ!❤️