Новелла BL
April 26

Первое правило Рая - глава 1!

Глава Первая

Учение жить по правилам животных

Во дни, когда мор великий иссушил земли франкские, когда в домах дымилось не пиршество, но ладан по усопшим, ходил по улицам юный Рин.

Тонок был он станом, словно тростник зимний; бел лицом, как снег до первого следа; волосы его струились светлым шелком до плеч; в очах же фиалковых жила тревога неугасимая, и зрачки дрожали, будто птицы в клети.

Кто видел его, тот либо жалел, либо боялся.

Сестра его Ари шагала рядом. Лицо её было сурово от ранних лет и тяжких трудов. Она несла ведро, вервие и усталость.

— Не смотри людям в руки, — рекла она, не оборачиваясь.

— Для чего? — спросил Рин тихо.

— У кого пусто в ладонях, тот завидует.

У кого полно — тот бьёт.

Рин опустил очи.

— Мне стыдно, что ты работаешь более меня.

Ари остановилась, взглянула на него долгим взглядом, и в том взгляде мелькнула усталость, которую она прятала.

— Мне стыдно было бы иметь брата мёртвого. Живой полезнее.

Сказав так, она пошла далее; но Рин знал: суровость её рождалась не от злобы, а от страха потерять последнее.

В тот же день возгласили по дворам:

— Рабов к лесу!

— Королевский лов!

— Кто медлит — тому кнут!

Рин вздрогнул. От голоса надсмотрщика кровь у него всегда холодела.

Ари, заметив то, сжала пальцами его локоть.

— Дыши ровно.

— Мне не по сердцу лес, — прошептал он.

— Лесу всё равно, что тебе по сердцу.

Она сказала жестоко, но пальцы её дрожали.

Лес встретил их тишиною. Ни птицы, ни треска сучьев, ни звериного следа. Даже псы поджали хвосты.

Вельможи смеялись громко, пили вино и спорили, кто первым пустит стрелу. Рабы же таскали сундуки, мясо, ножи и ковры.

Рина послали за водою.

Он шёл один меж дерев, и чем далее ступал, тем тяжелее становился воздух. Сердце билось не в груди, но в горле.

— Скоро назад, — шептал он себе. — Скоро назад.

И вдруг лес расступился.

Перед ним открылась поляна, залитая сиянием, будто небо опустилось на землю.

Посреди неё покоилось облако.

Рин сперва подумал, что разум его сломлен голодом. Он моргнул раз, другой, протёр глаза дрожащими пальцами.

Облако не исчезло.

На нём возлежал незнакомец.

Тело его было обнажено и светло, как мрамор в солнечный день. Волосы спадали белыми волнами. На очах лежала повязка. Лицо же было столь спокойно и прекрасно, что Рин почувствовал боль — будто нищий внезапно узрел сокровище, которого касаться не смеет.

Он сделал шаг назад.

Ноги ослабели.

Колени сами коснулись земли.

Дыхание сбилось.

— Кто… кто ты?.. — едва выговорил он.

Незнакомец чуть повернул голову, словно давно слышал его приближение.

— Ты дрожишь, дитя.

Голос его был мягок, но от той мягкости по спине Рина прошёл холод.

— Я… не ведал, что здесь кто-либо есть.

— Здесь всегда кто-либо есть.

Рин не понял слов, но страх его умножился.

Он не мог отвести глаз от лица незнакомца. В нём было нечто неземное: красота, от которой хотелось плакать; спокойствие, от которого хотелось бежать.

— Ты ангел? — спросил он и тотчас устыдился своей дерзости.

Незнакомец улыбнулся едва заметно.

— Если тебе так легче склонить голову.

Рин вспыхнул лицом. Ему показалось, будто над ним насмеялись — нежно, но беспощадно.

— Прости… я не хотел…

— Ты часто просишь прощения?

Вопрос пронзил его неожиданно. Рин опустил глаза.

— Когда человек беден, он многому учится.

— Чему же?

— Терпеть. Молчать. Просить.

Незнакомец приподнялся на локте. От этого движения Рин ощутил странное смятение: словно сама тишина в лесу переменила положение.

— А любить учился?

Рин замер.

Никто никогда не спрашивал его о таком.

Он подумал об Ари, о её грубых руках, о том, как она делила с ним последний хлеб.

— Немного, — прошептал он.

— Уже более, нежели многие владыки.

Рин поднял взор. Сердце его сжалось от благодарности к незнакомцу, хотя он не ведал, за что благодарит.

— Имя твоё? — спросил тот.

— Рин.

— Рин… Имя лёгкое. Будто ветер над снегом.

От этих слов юноша почувствовал, как кровь прилила к щекам. Никто прежде не говорил о нём красиво. Его звали рабом, белоглазым, чумным отродьем, немощным.

Теперь же имя его прозвучало как драгоценность.

— А твоё, господин?

Незнакомец помолчал.

— Рюсиэль.

Имя легло на слух странно: сладко и страшно.

— Ты живёшь здесь?

— Где меня ждут — там живу.

— Я не понимаю тебя.

— Это не беда. Понимание приходит последним.

Рин смутился. Ему хотелось задать тысячу вопросов, но язык вдруг стал тяжёл.

— Отчего очи твои закрыты?

Лес будто сам затаил дыхание.

Рюсиэль коснулся повязки кончиками пальцев.

— Оттого, что многие желают видеть больше, чем могут вынести.

Рина пробрала дрожь. Он не знал, отчего эти слова ранят так глубоко.

— Я… не хотел оскорбить тебя.

— Ты никого ещё не умеешь оскорблять, Рин.

Юноша ощутил себя ребёнком пред мудрецом — и в то же время зверьком пред хищником.

Обе мысли смутили его.

— Зачем ты явился мне?

Рюсиэль склонил голову.

— Быть может, я не тебе явился. Быть может, ты пришёл ко мне.

Сердце Рина заколотилось так сильно, что он прижал ладонь к груди.

— Мне страшно.

— Хорошо.

— Хорошо?..

— Лишь испуганный человек знает, что ещё жив.

Рин глядел на него широко раскрытыми глазами. Страх в нём смешивался с восхищением, как вино с кровью.

— Чего ты хочешь от меня?

— Малости.

— Какой?

— Молчания.

— И только?

— За него дам тебе хлеб, серебро и иную долю. Власть.

Рин задохнулся.

Хлеб. Серебро. Иная доля. Слова эти были для нищего подобны чуду.

Но где-то в глубине души тонкий голос шепнул: беги.

И всё же он остался.

— Если поклянусь… ты не обманешь?

Рюсиэль улыбнулся так ласково, что у Рина защемило сердце.

— Я никогда не лгу прямо.

Юноша не понял смысла сказанного.

— Клянусь, — прошептал он.

В тот миг ветер прошёл меж древ, и листья зашумели, словно множество невидимых уст повторило его клятву.

Долго ещё стоял Рин на коленях, не смея подняться. Колени его ныли от корней и камней, но боль казалась ничтожной перед тем, что происходило в груди. Там боролись страх, восторг и неведомая надежда.

Он чувствовал себя нищим, которому внезапно отверзли двери сокровищницы, но забыли сказать, можно ли входить.

Рюсиэль смотрел на него сквозь повязку так, будто зрение ему было не надобно.

— Подойди ближе, Рин.

Юноша вздрогнул.

— Мне… мне дозволено?

— Ты спрашиваешь дозволения у всякого, кто говорит ровным голосом?

Рин смутился и поспешно склонил голову.

— Прости. Я привык сперва бояться, а после думать.

— Пагубный порядок, — тихо молвил Рюсиэль. — Кто сперва боится, тот всю жизнь мыслит чужими мыслями. Подойди.

Рин встал. Ноги его ослабели так, что пришлось сделать два малых шага прежде одного большого. Он приблизился к облаку и ощутил прохладу, исходившую от него, словно рядом лежал снег.

Теперь он видел незнакомца ближе.

Шея его была стройна, плечи безупречны, руки белы и спокойны, как у статуи в храме. Ни рубца, ни грязи, ни признака тяжёлой жизни не было на нём. Рин невольно взглянул на собственные руки — в ссадинах, мозолях, с чёрными полосами въевшейся земли.

Стыд жёг его сильнее солнца.

— Отчего ты поник? — спросил Рюсиэль.

— Я… недостоин стоять подле тебя.

— Кто внушил тебе такую ложь?

— Всякий день внушают. Люди не любят уродства бедности.

Рюсиэль медленно протянул руку. Рин застыл.

— Дай ладонь.

Юноша колебался. Ему казалось: стоит коснуться этого существа — и жизнь прежняя кончится.

Но прежняя жизнь и без того была тяжка.

Он подал руку.

Пальцы Рюсиэля сомкнулись мягко, но Рин едва не вскрикнул: холод прошёл по телу до самого сердца.

— Видишь, — сказал незнакомец, — кровь у тебя течёт алая, как у королей. Кости белы, как у святых. Страх твой человеческий. Чем же ты ниже иных?

У Рина задрожали губы. Никто не говорил с ним так.

— Если бы это слышала Ари… она бы смеялась надо мною и плакала.

— Ари любит тебя сурово.

— Ты знаешь её имя?

— Я знаю многое, чего люди прячут под языком.

Юноша поспешно вырвал ладонь, будто обжёгся.

Сердце его забилось с новой силой.

— Кто же ты?.. Скажи правду хоть ныне. Ты не человек. Ни один человек не знает столь много.

Рюсиэль склонил голову набок.

— А если скажу правду, ты останешься?

Рин хотел ответить сразу, но язык прилип к нёбу.

Он не был уверен.

— Не знаю.

— Это честнее, нежели клятва любви.

Слова те смутили его ещё сильнее.

— Я не говорил о любви.

— Но подумал о ней.

Щёки Рина вспыхнули так ярко, что он отвернулся.

Он и сам не ведал, что именно чувствует: преклонение ли, жажду защиты, юношеское томление или простой голод по ласковому слову.

Рюсиэль же, будто слыша биение каждой мысли, улыбнулся.

— Слушай меня, Рин. Миром правят не законы писаные, но законы звериные. Их не учат в храмах, но ими живут дворцы и рынки.

— Какие же?..

— Волк не просит у овцы позволения насытиться. Лис не краснеет за хитрость. Пёс служит тому, кто кормит. Орёл берёт высоту, не спрашивая, завидуют ли ему.

Он приблизил лицо к Рину, и тот перестал дышать.

— Лишь человек, бедный и слабый, стыдится хотеть жить.

Рин слушал, как зачарованный.

Слова эти были жестоки, но в них звучала правда, какую он узнавал с детства.

— Тогда что делать мне? — прошептал он. — Я не волк. Не лис. Не орёл. Я всего лишь… я.

— Ошибаешься.

— В чём?

— Ты существо нераскрытое. А это опаснее зверя.

Юноша моргнул.

— Никто прежде не называл меня опасным.

— Никто прежде не смотрел внимательно.

Рин почувствовал, как в груди расправляется нечто давно смятое. Ему захотелось верить каждому слову.

И всё же тень сомнения не уходила.

— Для чего ты говоришь мне всё это? Что тебе до раба?

Рюсиэль откинулся на облаке, будто вопрос доставил ему удовольствие.

— А если я скучаю?

— Скучаешь?..

— Бессмертным скука тяжелее смерти.

Рин вздрогнул от последнего слова.

— Бессмертным?..

— Я сказал лишнее.

— Нет… постой… Кто ты такой?

Рюсиэль поднял руку, повелевая тишине.

И лес тотчас смолк ещё глубже.

— Ты жаждешь истины, Рин.

Но истина подобна зимней реке: кто ломает лёд раньше срока, тот тонет.

— А если я уже тону?

На сей раз молчание длилось дольше.

Потом незнакомец произнёс мягко:

— Тогда я вытащу тебя. Но запомни цену.

— Какую цену?

— Верность.

Рин проглотил сухой ком.

— Я поклялся.

— Люди клянутся легко, когда сыты мечтой. Труднее клясться, когда рядом смеются, бьют и зовут безумцем.

Юноша опустил глаза. Он вспомнил королевский стан, насмешки слуг, плети надсмотрщиков.

— Я выдержу.

— Нет, — сказал Рюсиэль спокойно. — Не выдержишь.

Эти слова ударили больнее пощёчины.

— Отчего ты так думаешь обо мне?

— Я думаю о тебе лучше, чем ты сам. Потому и знаю меру твоей слабости.

Рин стиснул пальцы.

Ему хотелось доказать обратное, хотелось заслужить уважение этого существа больше, чем хлеб, больше, чем милость короля.

— Я не предам тебя.

Рюсиэль наклонился к нему так близко, что Рин ощутил холод его дыхания.

— Все предают. Вопрос лишь: когда и за сколько.

— Я не все.

— Посмотрим.

Вдали протрубил рог охотников.

Рин дёрнулся.

— Мне должно воротиться. Меня станут искать.

— Ступай.

— Я… увижу тебя вновь?

Вопрос сорвался прежде мысли. Рин тотчас устыдился своей поспешности.

Рюсиэль медлил с ответом.

— Если будешь звать сердцем — да. Если языком — нет.

— Я не понял.

— Скоро поймёшь.

Рин сделал шаг назад, потом другой. Ему не хотелось уходить, хотя каждая частица разума велела бежать.

— Рюсиэль…

— Что ещё?

— Я рад, что встретил тебя.

На миг лицо незнакомца стало столь неподвижным, что походило на маску.

Затем он произнёс:

— Не спеши радоваться началу, пока не увидел конца.

Облако дрогнуло.

Свет на поляне померк.

Рин прикрыл глаза рукою.

Когда же опустил ладонь — никого не было.

Лишь трава лежала примята кругом, да воздух хранил холод.

И сердце юноши уже не принадлежало ему целиком.

Когда Рин вышел из чащи, лес уже не казался прежним. Деревья стояли те же, но будто отдалились, словно отодвинулись от него, не желая более касаться его дыхания.

Сердце билось так, будто в груди поселилась чужая рука.

Он шёл обратно к стану охотников и всё время шептал беззвучно — не губами, но мыслью:

— Он был там… он говорил… он живой… или нет… если скажу — поверят ли… или сочтут безумцем…»

У костров смеялись вельможи.

— Где раб беловолосый?

— Потерялся, как зверёныш?

— Может, его волки уже приняли за своего!

Смех их резал слух. Рин хотел промолчать.

Но слово уже росло внутри него, как болезнь, что ищет выхода. И когда его привели к старшему над рабами, он не выдержал.

— Я видел… я видел в лесу человека…

— Человека? — переспросил надсмотрщик, лениво жуя мясо. — Ты и сам-то человек ли, белый?

— Он был не как мы… он был на облаке…

Смех вспыхнул сразу.

— На облаке?!

— Он говорит, будто вино из головы вытекло!

— Или чума добралась до разума!

Рин шагнул назад.

— Я говорю правду… он назвал себя Рюсиэлем…

Тишина упала резко.

Имя странное, чужое, будто не земное. Один из вельмож приподнялся.

— Повтори.

Рин сглотнул.

— Рюсиэль… так он сказал… он говорил со мной…

Секунда молчания — и затем взрыв смеха.

— Довольно! Несусветный бред!

Рин вздрогнул. Его схватили и обвинили в клевете.

— К королю раба.

В шатре королевском пахло вином, железом и усталой властью. Иоанн II сидел тяжело, как камень на троне, и смотрел так, будто уже заранее устал от каждого слова, что прозвучит.

— Говори, раб.

Рин упал на колени. Голос его дрожал, но уже не от страха — от невозможности удержать пережитое внутри.

— Я… в лесу… я видел…

— Что?

— Человека… нет… не человека…  Ангела… он был на облаке… он говорил со мной…

В шатре стало тихо.

— Имя его? — холодно спросил король.

Рин поднял глаза на короля, а ресницы затрепетали.

— Рюсиэль…

Тишина стала тяжелее камня. Один из советников усмехнулся:

— Ваше величество, это бред голодного раба.

Другой добавил:

— Чума оставляет след не только на телах, но и на умах.

Король медленно наклонился вперёд, рассматривая фиалковые очи.

— Ты понимаешь, что говоришь?

— Я… говорю правду…

— Правду?

Голос короля стал ниже.

— Правду приносят рыцари. Не рабы.

Рин дрогнул.

— Но он был там… он говорил…

— Молчать.

Слово ударило, как кнут, Рин замер. Король поднялся вытягивая бокал вина.

— Ты смеешь приносить ко двору призраков леса?

— Это не призрак… он был жив…

— Жив?

Король усмехнулся коротко, без радости.

— Тогда пусть докажет свою жизнь.

И сделал знак. Позже Рин уже не стоял, он лежал на земле шатра, и понял не сразу, что случилось.

Сначала — удар.

Потом — кровь во рту.

Потом — пустота, где должно было быть нечто важное.

Он пытался сказать:

— «Я… не лгу… он был… он есть…»

Но вместо слов вышел лишь звук, разорванный, чужой.

Он схватился за горло. Кто-то стоял рядом. Голос холодный:

— Отрежьте язык. Чтобы больше не кормил двор сказками.

Рин понял не сразу.

Он даже подумал — это ошибка. Пока не почувствовал металл.

И боль. Как лезвие разъедает плоть, как сочится кровь перекрывая дыхание и заставляя закатывать глаза.

И тишину, которая вошла внутрь навсегда.

Когда его вытащили наружу, он уже не мог говорить.

Мир стал другим. Слово исчезло. Остался только страх и дыхание.

Он прижал ладони к лицу, потом к горлу, потом к земле.

И пытался кричать.

Но крика не было.

Ари пробилась к нему поздно.

Она упала рядом и голос её сорвался:

— Рин… Рин… посмотри на меня…

Он посмотрел. И в глазах его было не безумие.

А вопрос:

— «Почему…»

Ари поняла и ответила сама, сквозь слёзы:

— Потому что ты сказал правду не тем.

И тише:

— Здесь за правду не награждают… здесь за неё убивают.

Рин закрыл глаза.

И впервые понял окончательно:

мир не слушает тех, кто говорит.

Где-то далеко, выше облаков, Рюсиэль стоял неподвижно.

Повязка на его глазах оставалась белой.

Но голос его был тихим, почти довольным:

— Теперь ты пуст…

Теперь тебя легче услышать.

И над миром впервые дрогнул воздух.

После той ночи Рин уже не был человеком среди людей.

Он был вещью, что ещё дышит.

Его держали при кухнях королевских, где ножи не знали жалости, а мясо не знало имени.

Ари больше не позволяли подходить близко.

Она лишь однажды увидела его — издали, между слугами.

Он стоял, молчаливый, с пустым горлом, и в руках его дрожала посуда.

И Ари прошептала, сама себе:

— «Я не уберегла тебя… я не уберегла…»

Но беда пришла не от неё.

И не от Рюсиэля.

А от тех, кто в страхе ищет виновного, чтобы не видеть собственной тьмы.

В королевском зале подали вино.

Было оно тёмное, густое, как кровь виноградная, и налито в кубок золотой.

И стоял Рин рядом — как всегда, молча, как вещь, как тень.

Один из придворных наклонился к другому и прошептал:

— «Пусть он подаст… тот белый…»

— «Он?»

— «Он не говорит… значит, не навредит.»

Кубок поставили ему в руки.

Рин дрожал.

И не потому что понимал — а потому что чувствовал: что-то в воздухе изменилось.

Ари где-то далеко внутри дворца вдруг остановилась и прошептала:

— «Не…»

Но её никто не слышал.

Рин нес кубок.

И рядом шёл шепот.

— «Смотри, как он дрожит…»

— «Говорят, он видел духа…»

— «Таких лучше не держать при столе…»

Он не слышал слов.

Но чувствовал их как удары. И вдруг — остановка.

Чья-то рука.

— «Стой.»

Голос был холодный. Один из советников. Он взял кубок из рук Рина и сказал тихо:

— «Пей.»

Рин замер, он замотал головой и попытался жестами:

— «Нет… нельзя… не мне…»

Но его не слушали.

Советник улыбнулся:

— «Боишься? Раб боится вина? Забавно.»

И он сам сделал глоток.

Пауза.

Секунда.

Другая.

И лицо его изменилось.

Сначала — удивление.

Потом — страх.

Потом — тишина, как смерть.

Он упал.

Кубок выскользнул.

Вино разлилось по камню.

Шум поднялся мгновенно.

— «Яд!»

— «Убийство!»

— «Кто подал?!»

Пальцы указали сразу.

На Рина.

Сразу.

Без сомнения.

— «Он держал кубок!»

— «Он дрожал!»

— «Он был рядом!»

Рин отступил, он пытался объяснить. Но рот его был пуст.

Он только смотрел.

И понимал — его уже нет среди живых.

Ари пробилась сквозь толпу.

— «Он не мог! Он не умеет лгать! Он не умеет даже говорить!»

Но её оттолкнули.

— «Молчи, женщина!»

— «Ты его сестра? Значит, кровь та же!»

Король встал и посмотрел на Рина долго.

Без злости. Без спешки. Как на решение.

— «Ты уже однажды говорил о духах в лесу.»

— «Теперь ты приносишь смерть в мой дом.»

Рин упал на колени.

Он пытался кричать.

Но звук не рождался.

Он бил себя в грудь, показывал на других, на кубок, на небо.

— «…»

Но мир не понимал пустоты.

Иоанн поднял руку.

— «Так как ты уже мёртв для правды — станешь мёртвым и для тела.»

И тише:

— «Приготовить его.»

Рина не вели долго, сам почти не шёл.

Ари бежала следом.

— «Не надо! Прошу! Он не виноват!»

Её удерживали.

— «Отпусти! Он мой брат!»

— «Был.»

Место казни было не торжественным.

Просто кухня.

Потому что даже смерть была частью еды.

Рина положили, Он не сопротивлялся, смотрел вверх и впервые не искал слов.

Потому что их не было.

Повара говорили тихо:

— «Жалко белого…»

— «Говорят, видел что-то в лесу…»

— «Все так говорят перед концом.»

Ножи звенели.

И запах трав смешался с железом, а Ари кричала за стеной.

И в тот момент, когда всё должно было закончиться, небо над дворцом стало тише.

Будто кто-то слушал.

Рюсиэль не пришёл. Он не дрогнул.

Только голос его, далеко, в пустоте между мирами, прозвучал спокойно:

— «Ты выбрал молчание… теперь молчи до конца.»

И тише:

— «Даже если тебя режут… даже если тебя едят… молчание уже внутри тебя.»

И Рин закрыл глаза.

После этого о нём говорили как о мясе.

Но в тот момент, когда первый нож коснулся плоти, в мире на секунду стало холоднее.

Будто что-то очень древнее отвернулось.

И больше не смотрело.

— «Готов ли?» — спросил старший повар, не поднимая глаз.

— «Готово всё, что живо», — ответили ему.

Ари за дверью билась в руках стражи.

— «Не трогайте его! Он не преступник! Он не умеет даже лгать!»

Но дверь не открылась.

Рина положили на камень.

Не как человека — как тишину, которую надо завершить.

Связей не было нужно: он не сопротивлялся. Лишь глаза его двигались.

И в них было одно:

— «Почему…»

Но ответа не было.

Рина не резали сразу, сначала его обмыли, вода была холодная.

И посмотрел он на руки тех, кто это делал.

В его взгляде не было ненависти.

Только непонимание.

— «Почему вы… так спокойно?..»

Но губы не произнесли.

Потом принесли травы и соль… и хлеб…

И фрукты — как будто не смерть готовили, а пир.

Один из слуг прошептал:

— «Таков обычай… чтобы плоть не была злой… чтобы смерть стала пищей, а не проклятием…»

Другой усмехнулся:

— «И всё равно она остаётся смертью.»

*такие обряды каннибалы проводи на пирах заманивая жертву чтобы начинить мясо деликатесами, фруктами, ягодами, лягушками, рыбой. Сначала это были животные, но потом стали люди- рабы*

Ари в этот момент кричала уже без слов.

Её голос стал хрипом.

— «Рин… Рин… Рин…»

Но имя не доходило.

И тогда пришёл король.

Хруст вываливающихся костей, скрежет метала по плоти и кровь. Оставшись немым он не мог кричать. Тело его было наполнено сладостями, а в глотке беличий хвост. Грудь мальчика была обмазана медом, а вместо глаз вдавленный в очи виноград.

Его тело еще долго томилось в красном вине, волосы окрасились в кровавый цвет, а срезанная кожа с тела оставила свои раны. Рюсиэль проронил слезу, что упала в чан с наваром.

Иоанн стоял в стороне, смотрел не на тело а на процесс, живот его был набит вином и сырами.

— «Пусть это будет уроком.

Ложь в моём доме должна умирать быстро.»

— «И без следа.»

Лишь порядок.

Лишь то, что люди называют «обычаем», чтобы не называть «ужасом».

И после — о нём больше не говорили как о человеке. О человеке, в котором не нашли сердца. Во дворце все обсуждали бурную новость, куда же делось сердце раба.

Говорили как о событии.

Как о нарушении, которое исправили.

В тот день телом юноши наслаждался весь дворец, и даже собственная сестра благодарила бога за то что дал возможность насытиться и утолить голод.

На утро торговые пути кипели от деликатесов, а слух о том что на рынке продают плоть бессердечного раба дала свою огласку.

Плоть висела под палящим солнцем, и, напитанная пчелиным ядом давала соки, а люди проходящие мимо, как звери открывали рот.

Но далеко от дворца, там где лес начинался снова, случилось иное.

Рюсиэль стоял над чащей и впервые снял повязку.

Под ней — не свет.

И не тьма.

А кровь.

Глубокая, древняя, как сама бездна, а молчал молчал долго, обдумывая утрату, смотря, как его частью насыщаются звери.

А потом сказал:

— «Ты был моим… и тебя отдали земле как вещь.»

— «Даже звери так не поступают.»

И тогда лес дрогнул, а деревья начали чернеть.

Не гореть — именно чернеть, будто сама жизнь в них выжигалась изнутри.

Птицы упали с ветвей, не успев крикнуть. Звери бежали, но не находили выхода, и он сказал тихо:

— «Если мир учит есть человека…

пусть увидит, как горит его дом.»

Пламя поднялось без огня. Лес вспыхнул молчанием и не не было крика. Только исчезновение.

Во дворце в ту же ночь король почувствовал холод. Внутри.

Он встал с ложа и сказал:

— «Что-то не так…»

Но советники не ответили.

А когда вышел к окну — увидел вдали свет.

Не обычный.

Как будто сама земля перестала быть живой.

И тогда впервые Иоанн прошептал:

— «Это не люди… это не может быть…»

Но было поздно. Лес сгорал без дыма, и вместе с ним исчезали следы. Следы приказов. Следы крови. Следы имени.

И где-то среди этого исчезновения Рин уже не был телом.

Он был тишиной.

Рюсиэль поднял ладонь и сказал:

— «Иди.»

И душа мальчика вышла не вверх и не вниз, а туда, где нет ни земли, ни неба.

Туда, где впервые его не могли ни предать, ни убить, ни заставить молчать.

И в этой пустоте он наконец услышал голос, который не требовал слов.

— «Теперь ты со мной.»

Лишь только тогда, услышав призрака из леса, король понял почему у раба не было сердца, оно было, но украдено, и лишь одному богу дозволено им насладиться.

——————————————————-
БОЛЬШЕ ИНФОРМАЦИИ ОБ ЭТОЙ РАБОТЕ ВЫ МОЖЕТЕ НАЙТИ В НАШЕМ ТЕЛЕГРАММ КАНАЛЕ!❤️

——————————————————-