Описание образа Данко в произв. М. Горького: «Старуха Изергиль»

В связке из двух последующих описаний мы будем рассматривать так приевшийся рассказ в русской литературной классике «Старуха Изергиль» писателя М.Горького. В данной части будет изложено описание героя Данко, которого на уроках литературы принято почитать в качестве эталона просвещения в альтруизм, также обратимся к Библии, а затем сравним: насколько его образ действительно соответствует христианской морали. А может быть, наоборот, гонимому ото всех антихристу?..

Существует некое общество людей, оказавшихся в тёмном лесу по причине нападения на них варваров, согнавших их с земли. В один момент люди решились отвоевать свои территории, но здесь появляется Данко, который предлагает вывести людей из леса безопасной дорогой. По мере продвижения по лесу люди начинают негодовать на Данко по причине того, что он их «утомил», и в один момент решают его убить. После чего Данко вырывает из своей груди сердце, освещает им весь лес, в конце выводя их на из леса, а затем умирает.

Интересно, что его образ наиболее часто сравнивают с образом Моисея из книги «Исход», представленной в «Ветхом Завете», однако здесь присутствуют как сходства, так и различия. Так, например, к Моисею, пастуху, снизошёл Бог (ό Θεός), приказавший увести израильтян из Египта (Исх 3:10). Но в одно время народ стал недоволен Моисеем (Исх 14:11-12), и тогда Господь приказал Моисею море жезлом (Исх 14:16), и, после чудесного спасения, израильтяне начали восхвалять Бога в песне (Исх 14:32).

Очень примечательным кажется то, что к Моисею приписывается должность раба (του θεράποντου) Господа — т.е. его слуги (Исх 14:31), и у разных толкований на этот повод есть следующие мнения.

Так, архиепископ Василий Великий (†379) писал:

«Итак, Моисей поставлен вместе с Богом, а не с Духом, и был прообразом не Духа, но Христа».

В «Псалтыри» написано следующее:

«И поверили они словам Его, [и] воспели хвалу Ему.» (Пс 105:12).

Также епископ Василий Петрович Нечаев (†1905) толкует:

«И вероваша Богу, утвердились в вере в Бога как праведного Судию, показавшего Свое правосудие над притеснителями их, и как своего высочайшего Благодетеля и Спасителя, зная, что Ему одному обязаны своим спасением. – И вероваша Моисею угоднику Его, уверовали в достоинство Моисея, как лица, угодного Богу и близкого Ему.»

Отсюда следует, что Моисей является носителем Бога, но не им самим, в отличие от самовозомнителя Данко. После того, как народ Израиля обосновался на новой земле, и за неимением проповедей моисеевых к Господу, в какой-то момент они начали развращаться, и затем создали для себя идола-тельца, выплавленного из их украшений, на что Бог вскоре рассердился (Исх 32:1-5, 7-8), возжелал их убить (Исх 32:10), но на что Моисей возразил следующее:

«Да не воспламеняется, Господи, гнев Твой на народ Твой, который Ты вывел из земли Египетской силою великою и рукою крепкою, чтобы Египтяне не говорили: на погибель Он вывел их, чтобы убить их в горах и истребить их с лица земли; отврати пламенный гнев Твой и отмени погубление народа Твоего» (Исх 32:11-12)

Как можно заметить, явление праведного гнева направлено на супротивиящихся Господу, в то время как в повести о Данко этот гнев направлен на самого героя. Таким образом, обозначена главная проблема двух конфликтов: недовольство. Однако если недовольство Бога возникает на почве сладострастия, т.е. противоестественности, других, то недовольство выводимых людей Данко образуется на противоречии героя людям, выражающемся в высказывании:

«Вы только шли и не умели сохранить силы путь более долгий! Вы только шли, шли, как стадо овец!»

Таким образом, Данко их разоблачает, но одновременно с этим возвышает себя на ипостась выше других, относя их к классу низших существ, чего, конечно, не может вытерпеть ни один психически здоровый человек, и, тем самым, совершенно себя губит. Здесь проглядываются ницшеанские ценности Данко.

Далее можно сказать о значительном сходстве в повествовании «Старухи Изергиль» М.Горького и «Исхода» в «Ветхом Завете». При этом важно заметить, что тождество заключается в том, что́ говорит Бог Моисею и в том, что́ говорит народ Данко: «Ты, – сказали они, – ничтожный и вредный человек для нас! Ты повёл нас и утомил, и за это ты погибнешь!» В рассказе Данко представляется как бы анти-Моисеем, возжелавшим принять на себя бремя Пророка. Но воззвал ли к проповеди ему Господь? Нет. Показал ли он “чудо” народу, раздвинув метафорические воды? Да. Отсюда выходит, что Данко подставляет себя заместо Бога и создаёт собственные чудеса, выражая тем фейербаховский принцип «человек — Бог», но этим же снова загоняет себя в рамки, которые ему, как человеку, недоступны. В тот момент, когда он решается использовать свою силу, он ставит своё существование — физически и исторически — на кон, ибо сказано:

Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им и не служи им, ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня (Исх.20:4-5).

Данко, жертвуя собой, лишь ещё больше нарекает на себя гнев людей и, совершив непростительный для христианина грех — самоубийство — спасает тех, кто по судьбе должен был заблудиться в лесу и умереть. Данко — представитель антихриста, потенциально повлёкший смерть большему числу людей, совершив при этом своим чудом большее зло, что, в долгосрочной перспективе, по закону сохранения, выражается в такое же большее уподобление зла.

Здесь намечается прекрасное сравнение двух рассказов-антиподов британских писателей: «Коралловый остров» Р.Баллантайна и «Повелитель мух» У.Голдинга. В то время как У.Баллантайн полностью отдался прекрасной идее робинзонады, в которой всё “хорошо и прекрасно”, повесть У.Голдинга не на шутку предоставляет читателю антиутопические краски происходящего с детьми на острове, окуная их в мир грёз и страданий и предоставляя возможность истолкования реальных событий с подобными стечениями обстоятельств.

А теперь проанализируем, что из себя представляет спасённый Данко народ: представляет ли он образ “благих” людей, спасение которых было обязательной прерогативой “во благо”? Или, быть может, этот народ символизировал дальнейшее процветание будущей нации, в последующем победившей варваров и устроившей на всём континенте мир? А может ли быть так, что спасший их уготовил им ловушку куда коварнее, нежели была им уготована в лесу? Ответ на этот вопрос предлагается в следующем абзаце.

Однако же, кто бы согласился помочь другому, если от него ему сулит непременная смерть? Стали ли бы прохожие помогать убийце, который поклялся их убить? Спасение таких людей означает лишь одно: смерть собственную и смерть всех остальных под руководством данного убийцы. Не захотели бы те спасшиеся “чудом” люди отомстить в дальнейшем тем варварам и уничтожить их в пух и прах: не ради добра (хотя они определённо так посчитают), но ради мести, пролив при этом ещё больше крови, чем если бы их никто не выводил из леса? Не означает ли это, что Данко спас преступников, убийц? Ведь хорошая сказка заканчивается на том, что все счастливы и все довольны произошедшими событиями. А здесь… всё очень неоднозначно и в какой-то мере действительно данный народ напоминает “погибших детей” из «Повелителя мух» У.Голдинга, где внутри сформировавшихся групп практически каждый выступает сам за себя, постепенно сходя с ума вдали от цивилизации.

Таким образом, считается ли тогда Данко олицетворением Христа-спасителя либо же он поступает значительно хуже? Не как предполагаемый альтруист, но как настоящий волк, выводящий свою стаю на пастбище бессильных перед ними овец, жертвуя при этом своею слабостью. Данко напоминает образ Ипполита из романа Ф.М. Достоевского «Идиот», в котором данный герой представляется чахлым, слабым, страдающим от смертельной болезни, но вознамеревавшимся собрать орду последователей своей чудесной проведью-Объяснением, чтобы… вероятно, чтобы просто она была. И именно этот больной и умирающий больше всех ненавидит главного героя Мышкина: олицетворение Христа в обществе decadence. И оба героя отнюдь умирают не для кого иного, кроме как для себя самих.