Переродился в маленького мужа жестокого мясника. Главы 46-50
Глава 46. Развязка
Если бы с такой жалобой пришел кто-то другой, дело, возможно, затянули бы. Но поскольку явился лично Сюн Чжуаншань, служащие не посмели медлить – даже сам уездный начальник пришел дать указания.
Облаченный в величественную чиновничью одежду, с суровым выражением лица, начальник строго обратился к двум стражникам:
— Вы отправитесь со вторым сыном Сюн и во всем разберетесь. Наш Юйлинь хоть и беден, но не потерпим, чтобы здесь плодились негодяи! Как только виновники будут найдены – сурово накажите, дабы другим неповадно было.
— Слушаемся! — ответили стражники, полные праведного гнева, их голоса гремели, будто раскалывая облака.
Уездный начальник повернулся к Сюн Чжуаншаню:
— Второй Сюн, расследовать это дело легко – виновные понесут наказание. Но вот что будет потом? Эта семья пострадала из-за ребенка, и даже если оставят его у себя, вряд ли станут заботиться как следует. Мелкие притеснения вроде непосильной работы или недоедания – такие обиды трудно доказать. Скажут, что в доме нет еды, что вся семья голодает – и нам нечего будет возразить.
— Господин начальник, а нельзя ли отдать ребенка другой семье? Раз они от него отказались, лишите их прав и передайте тем, кто действительно хочет его воспитывать. И постановите, что в будущем кровные родители не смогут его требовать обратно.
В древнем обществе абсолютная власть имела свои преимущества. Например, уездный начальник, как местный управитель, мог решать многие вопросы единолично. Если он постановил, что бросившие ребенка лишаются родительских прав, то даже если они передумают, ребенок не обязан будет их признавать. В эпоху, где сыновья почтительность ставилась выше всего, где даже волос с головы нельзя было повредить без разрешения родителей, отречение от них было немыслимым грехом. Но с официальным решением начальника ребенок мог не признавать их без страха осуждения.
— Это возможно. Я, как местный управитель, обязан заботиться о благополучии народа. Юйлинь невелик, но если объявить набор, найдется семья, которая искренне захочет взять ребенка.
— Благодарю вас, господин начальник.
С помощью властей расследование пошло быстро. Не пришлось даже обходить дома – достаточно было спросить старосту деревни, и тот выложил все без утайки, боясь упустить малейшую деталь и быть наказанным.
В третьей деревне нашли семью, бросившую ребенка.
Фамилия у них была Ли, и в этом поколении они оставался единственный наследник. Но их сын женился, и жена родила троих детей – и ни одного наследника. Хотя деревня была бедной, в этой семье, благодаря свадебным подаркам за дочерей, жили получше.
— Недавно я слышал, что их невестка должна была вот-вот родить, — торопливо объяснял староста. — Старики волновались, звали повитух, чтобы те по животу определили пол. Многие клялись, что будет мальчик. Старики Ли ходили, будто на крыльях. Но когда пришло время родов, все стихло. Я удивился, а оказалось, родился шуанэр.
Стражники, определив цель, перестали слушать его болтовню и направились к дому. Они были новичками, полными праведного гнева, и подобные вещи их сердили. Они решили преподать семье урок.
Скорее ломая, чем стуча, они едва не разнесли дверь.
Изнутри донесся слабый женский голос:
Стражники не ответили, лишь усилили стук.
Вскоре раздалась ругань старухи:
— Кого черти несут?! Ленивая тварь, шевелись быстрее! Даже сына родить не смогла, какая тебе послеродовая слабость?!
Женщина, с глазами полными слез, еле двигаясь от боли, доплелась до двери. Родив прошлой ночью, она уже сегодня была вынуждена работать. Дрожащими руками она отодвинула засов.
Увидев стражников и огромного свирепого мужчину за ними, она от страха рухнула на землю.
В доме старуха продолжала орать:
— Кто там?! Невестка, иди посмотри, может, эта курица уже сдохла!
— Рожала – не рожала, а ныть нечего! — проворчала другая женщина, выходя наружу. Увидев стражников, она испугалась, но держалась. Однако, заметив Сюн Чжуаншана, сразу же села на землю.
— Вторая барышня Ли, — холодно произнес Сюн Чжуаншань, узнав женщину, которую Цай Сюэ рекомендовала для работы. Его фулан был доволен ее шитьем, но сама она ему не нравилась.
— Вы знаете эту женщину? — спросил стражник.
— Да, она работала у нас, — ответил мясник Сюн, и его взгляд стал еще мрачнее. Если они были знакомы, значит, все это было спланировано.
Стражники, поняв это, перестали церемониться и ворвались в дом.
Старуха, увидев их, догадалась, что дело в брошенном шуанэре. Но она вспомнила, что в деревнях часто топили ненужных детей, и стража не вмешивалась.
Перед стражниками, людьми высокого статуса в Юйлине, старуха не смела говорить – в обществе, где царил патриархат, слово было за мужчиной.
Старик Ли дрожащим голосом спросил:
— Одна из тех женщин – ваша невестка? — холодно сказал стражник. — Говорят, она недавно родила. Где ребенок? Покажите.
Старик побледнел, дрожа от страха. Он посмотрел на жену, но та тоже была в ужасе. Его сын, и без того робкий, вообще обмяк.
— Ребенок... родился слабым и умер, — пробормотал старик. — Мы отнесли его в горы.
— В горы? Или к чьему-то порогу? — язвительно спросил стражник.
Второй стражник, видя их упрямство, рявкнул:
— Пока палкой не ударишь – правды не скажут! Сегодня каждому по удару – тогда заговорят!
С этими словами он схватил единственного наследника семьи Ли. Старуха, в ужасе, бросилась к нему:
— Не бейте моего сына! У нас еще нет внука, он – наша надежда! Это же просто шуанэр! Мы его не утопили, а подбросили к богатому дому! Может, сейчас он в тепле спит! Почему он должен жить в роскоши, а моего сына бить?!
— Значит, признаетесь? — холодно спросил стражник.
Старуха Чжан, не чувствуя ни капли раскаяния, выкрикнула:
— Я же не утопила его, оставила в живых! Чего тут не признавать? Он еще должен меня благодарить, что подбросила его в хороший дом!
— Деревенская невежда! — презрительно бросил стражник. — И утопление, и подкидывание младенцев – тяжкие преступления. Палки – это еще легко, дальше будет тюрьма!
— К-какая тюрьма?! Это мой собственный ребенок! Даже если бы я его утопила – какое дело другим?!
— Глупая баба! — Стражник не стал тратить время на пререкания. С такими невежами бесполезно спорить. Он схватил старуху и, несмотря на ее вопли и сопротивление, выволок за ворота, прямо на деревенскую улицу.
Деревня была маленькой, и в отличие от деревни Синхуа, здесь не было никакого промысла, так что все сидели без дела. Услышав шум, жители высыпали поглазеть.
Стражники намеренно устроили показательное наказание – чтобы проучить невежественных селян и дать понять: будь то утопление или подкидывание детей – это противозаконно.
— Слушайте все! — громко объявил стражник. — Эта старуха ночью подбросила новорожденного шуанэра к чужому дому, даже не позаботившись, выживет ли он. Если бы ребенка не нашли, он бы замерз насмерть! По законам Юйчао положено: за подкидывание – двадцать ударов палкой, соучастникам – десять, а зачинщику – год тюрьмы без права выкупа!
— Что?! — Толпа зашумела. В те времена в каждой деревне находились семьи, которые топили шуанэров или девочек. Все знали, что это незаконно, но власти обычно закрывали глаза – если только никто не жаловался. Почему же теперь вдруг начали разбираться?
Взгляды невольно устремились на угрюмого незнакомца, стоявшего за стражниками. От него так и веяло свирепостью. Неужели Чжаны подбросили ребенка именно к его дому, и он донес?
Некоторые даже в сердцах ударили себя в грудь – ну и дураки эти Чжаны! Такого грозного мужчину нужно было обходить стороной, а они сами полезли в беду!
Сюн Чжуаншань невозмутимо наблюдал за происходящим, игнорируя любопытные взгляды.
Стражники принесли с собой бамбуковые палки специально для публичной экзекуции – чтобы как следует напугать селян и отбить у них охоту к подобным поступкам.
Два стражника подняли палки и безжалостно обрушили их на старуху. Раз уж она сама призналась, что была зачинщицей, а ее сын якобы ничего не знал – почему бы не «пощадить» его, как она того хотела?
После первых же ударов старуха завопила:
— Не бейте! Это не я придумала! Все – эта продувная тварь!
— Она! — Старуха дрожащим пальцем указала на женщину, которая уже пыталась улизнуть. — Это она надоумила меня! Говорила, что в деревне Синхуа живет богатая семья Сюнов – добрые, мягкосердечные, даже каны старикам бесплатно делают за пять лян! Мол, если подбросить ребенка к их дому, они точно его возьмут. А когда он вырастет – можно будет объявиться родней и зажить припеваючи, с мясом на столе каждый день! Это все ее идеи! И ребенка к дому Сюнов она сама отнесла!
Вторая барышня Ли остолбенела. Она не ожидала, что родная мать вот так подставит ее. Опомнившись, она побледнела, но тут же огрызнулась:
— А по-твоему, его надо было в кипяток окунуть?! Я пожалела дитя, поэтому отнесла к дому Сюнов!
Казалось, слова матери ее окончательно взбесили. Она резко повернулась к остальным Чжанам:
— Они! И они тоже знали! Иначе как бы я смогла унести ребенка сразу после родов?! Они молча согласились!
Старуха смотрела на дочь, будто та спятила:
— Это же твой брат, единственный продолжатель рода нашей семьи! Как ты посмела…
— А чего мне не сметь?! Я твоя дочь, но уже выданная замуж! Какое мне дело до ваших проблем?! Я все для вас делала – ради брата, ради рода! А ты всю вину на меня сваливаешь! Они же сказали – за это в тюрьму сажают!
— Я твоя мать! Ты обязана за меня сесть!
— С какой стати?! Я всю жизнь пахала, все тяготы на мне, а благ – ни крохи! Почему я, уже чужая в этом доме, должна за вас расплачиваться?!
Деревенские смотрели на это представление, разинув рты. Настоящая драма – как шакалы грызутся!
В итоге стражники заткнули обеим женщинам рты и всыпали каждой по двадцать палок. Поскольку вторая барышня Ли сама подбросила ребенка и была зачинщицей – после экзекуции ее, истекающую кровью, повезли в тюрьму на деревенской телеге. Остальных Чжанов тоже выпороли – по десять ударов, но в тюрьму не отправили: старики слишком немощны, да и дети в доме остались.
В тот же день весть дошла до семьи мужа второй барышни Ли. Теперь, стоит им выйти на улицу, как соседи тычут в их сторону пальцами – вот, мол, каких стерв в жены берут.
Но больше всего Ли бесило другое: их дочь, вышедшая замуж в деревню Синхуа, передала, что Сюны разорвали с ними все деловые связи. Из-за подлого поступка второй барышни семья Сюнов в ярости. Ли только-только начали зарабатывать, с трудом заполучив выгодное сотрудничество с Сюнами – и вот, все разрушено из-за одной дуры!
— Ну зачем эта замужняя лезла в чужие дела?! — негодовал старик Ли.
Он и раньше терпеть не мог невестку, но сын был привязан. Теперь же, когда она опозорила всю семью, старик, невзирая на протесты сына, велел написать письмо о разводе.
Вторая барышня Ли, еще не оправившись от побоев в тюрьме, вместо помощи получила развод. Глаза ее закатились, и она рухнула без чувств.
Глава 47. Пельмени
Маленький ребенок остался под присмотром в управе, Сюн Чжуаншань не стал забирать его с собой. Дальнейшие дела взяла на себя управа, и ему не стоило вмешиваться.
— До Нового года осталось чуть больше двадцати дней, — Тан Шоу замесил тесто и приготовил партию грецких печений, которые так полюбились молодым господам из Восточной столицы. Если ночью проголодаются, можно встать и перекусить.
— Угу, — Сюн Чжуаншань пристально смотрел на Тан Шоу, в его глазах читались сложные эмоции, которые тот пока не мог до конца разобрать. Однако этот взгляд почему-то заставил его сердце учащенно забиться.
— А домашний скот во дворе уже зарезали?
— Зарезали. Выращивали целый год, сейчас как раз время продать по хорошей цене, особенно баранину – в Юйлине на нее огромный спрос. Весной схожу за новыми ягнятами и поросятами.
— Баранов можно оставить, еще одну овчинную постель сошьем – спать будет удобнее.
— Скоро конец года, нужно запастись мясом для себя. Сейчас мы можем себе это позволить – оставим одного барана и свинью. Еще схожу в городок за говядиной. Как думаешь?
«Для себя» — эти слова согрели сердце Сюн Чжуаншаня, словно ручеек нежно коснулся его души. Руки, точившие топор, на мгновение замерли, но тут же продолжили работу, будто ничего не произошло.
Ах, да, ведь этот медведь может запросто умять пять цзиней говядины! Видно, в этом году все новогодние запасы придется увеличить.
Скоро он отправит партию зубного аромата и партию обуви на многослойной подошве – чистый доход составит четыреста лян. Вычтя двести лян на следующую партию, останется еще двести. А когда молодые господа из Восточной столицы уедут, он заработает еще сотню с лишним лян при затратах всего в двадцать-тридцать.
Похоже, в этом году Новый год будет хорошим. А весной, когда земля оттает и посевная закончится, производство зубного аромата можно продолжить, а обувь придется переделать из зимних в летние – цена на них упадет, а значит, и плату за работу нужно снизить, иначе он останется в убытке.
— Кстати, Эрлан, после посевной давай снесем наш дом и построим новый.
Сюн Чжуаншань перестал точить топор:
— Этот дом я построил, когда вернулся, всего пять лет назад – он еще новый. Сносить жалко. Если тебе тесно, можно пристроить сзади.
В деревнях не было принято сносить дома просто так – это считалось расточительством. Обычно их чинили, латали, а если случалась радость вроде свадьбы или рождения ребенка, разве что пристраивали новую комнату. Предложение Тан Шоу снести дом и построить новый мог выслушать только Сюн Чжуаншань – в другой семье муж бы уже отлупил бы жену за такую расточительность.
— Нет, я хочу сделать что-то вроде гостевого дома. — Такие были популярны в его прошлой жизни. — Построим двухэтажный дом, не слишком большой – около четырехсот квадратов. На первом этаже будет зал, что-то вроде стойки администратора, где можно принимать гостей, продавать товары или просто отдыхать. Второй этаж – только для нас, гостям туда вход закрыт.
Двухэтажные дома не были редкостью – в Юйлине многие лавки имели два этажа, а в Восточной столице встречались и повыше. Но жилые дома редко строили такими, а уж в деревнях и подавно – в основном из-за затрат.
Но Сюн Чжуаншань не отказал сразу. Наоборот, он мысленно прикинул их сбережения и обдумал предложение. Если это было возможно, он готов был удовлетворить желание Тан Шоу.
Ведь он его фулан, а он его муж. Баловать его, исполнять его желания – разве не в этом смысл их союза?
— Самое главное – теплые стены и система подогрева пола, о которых я тебе рассказывал. Они должны быть. С ними нам не понадобятся каны – они неудобные: если топить сильно, спать невозможно, жарко. А если слабо – в комнате все равно холодно. В этом году пришлось поставить из-за морозов, но в следующем, если будет возможность, я от них откажусь.
За время этого разговора Сюн Чжуаншань уже все обдумал:
— Если по твоему плану, мы сможем построить. Земля у нас есть, а на строительство и рабочих хватит двадцати лян. Еще десять – на мебель. Вполне по силам.
— Нет, это для нас. А для гостей я хочу построить отдельную виллу – для тех молодых господ и барышень из Восточной столицы, чтобы они могли жить с комфортом.
Видя недоумение в глазах Сюн Чжуаншаня, Тан Шоу сказал:
— Я схожу к ученому Цзюю за бумагой и кистью, нарисую тебе проект, а ты посчитаешь, сколько примерно понадобится серебра.
Судя по купленному Тан Шоу участку земли, он явно планировал использовать его под застройку.
— Хорошо, нарисуй, потом обсудим.
— Эрлан, сходи проведай тех гостей из Восточной столицы. Как обычно: кто победит тебя в стрельбе из лука, получит бесплатное проживание и коробочку благовония «Дыхание орхидеи».
Стрельба из лука была новым развлечением, которое Тан Шоу придумал – стрелять нужно было, стоя на льду. Для тех, кто едва держался на коньках, это было вдвойне сложно.
Стрельба с земли или с лошади для Сюн Чжуаншаня, бывшего военного, была делом привычным. Но стрельба на коньках оказалась куда сложнее – раньше он вообще не умел кататься. Когда Тан Шоу впервые предложил награду за победу над ним, он думал, что ароматы точно раздарят. Но Сюн Чжуаншань неожиданно победил – оказывается, пока Тан Шоу не видел, медведь уже научился кататься и даже попадать в цель. С тех пор победа над Сюн Чжуаншанем стала ежедневным развлечением для гостей.
Еще Тан Шоу придумал ледяные волчки, которые крутили, хлестая кнутом – тоже забавная игра. Благодаря всем этим новшествам гости из Восточной столицы задержались у них на семь-восемь дней.
Сюн Чжуаншань отложил топор и встал, его лицо выражало гордое превосходство:
— В стрельбе из лука меня никто не победит. Даже на льду.
С этими словами он уверенно зашагал прочь. Тан Шоу смотрел ему вслед, и на губах его невольно играла улыбка. Сюн Чжуаншань был человеком серьезным, не любил развлечений. Когда Тан Шоу впервые предложил ему покататься на коньках, тот отказался, считая это пустой тратой времени. Но потом Тан Шоу придумал стрельбу из лука – все, что было связано с боевыми искусствами, Сюн Чжуаншаню нравилось, а стрельба была частью его армейской подготовки. Так он и согласился развлекать гостей.
Неожиданно стрельба из лука увлекла не только Сюн Чжуаншаня, но и молодых гостей из Восточной столицы. Барышни, хоть и не стреляли сами, любили смотреть, как это делают господа. А когда выяснилось, что Сюн Чжуаншань – настоящий мастер боевых искусств, все стали наперебой вызывать его на соревнования.
Сегодня гости ночевали у них в последний раз – завтра они отправлялись обратно в Восточную столицу. Как бы ни хотелось остаться, к Новому году все должны были вернуться домой.
На ужин Тан Шоу решил приготовить пельмени и несколько закусок. А утром можно было поджарить оставшиеся пельмени, сварить кашу – и вкусно, и просто.
Для начинки он выбрал лесные грибы со свининой, добавил зеленого лука – должно получиться очень вкусно. Из закусок – холодные салаты: один из морской капусты, другой из сушеного тофу. И еще хрустящие жареные полоски свинины в кляре – хоть и не из курицы, но тоже вкусно.
Тан Шоу в одиночку лепил двести-триста пельменей: замешивал тесто, раскатывал, лепил. Целый час работы, и руки уже гудели от усталости.
Не то чтобы Сюн Чжуаншань был ленив – просто в кулинарии он был удивительно бестолков. Насколько он был силен в бою, настолько же беспомощен у плиты. Его помощь только создавала лишние проблемы, так что проще было справляться самому.
Пока что покупателей было немного, но Тан Шоу предполагал, что весной, когда потеплеет, их станет больше. Тогда придется нанимать помощников. Но к выбору нужно подойти тщательно – хоть рецепты его блюд и можно было разгадать с первого взгляда, точные пропорции и секреты приготовления знал только он. Именно в них был весь вкус. Если нанять не того человека, тот мог украсть рецепты и открыть свое дело – вот это была бы проблема.
Закончив с пельменями, Тан Шоу открыл заднее окно. Гости столпились вокруг Сюн Чжуаншаня, раздавались радостные возгласы – ясно, что большой медведь снова всех победил.
Вот так дела – даже коробочку аромата подарить не получается!
Тан Шоу расплылся в улыбке. Почему-то победы Сюн Чжуаншаня радовали его даже больше, чем удачные способы заработка.
— Фулан Сюн, вы опять приготовили что-то новенькое? Что на этот раз? — Мэн Ю, который после знакомства оказался даже более приятным в общении, чем Цзинь Цзиньчэн, отличался особой вежливостью и скромностью. Не зря он был завидным женихом для барышень Восточной столицы.
[прим. ред.: в ориг. Тан Шоу говорит «餃子» [цзяоцзы] – пельмени в совр.; а Мэн Ю: «角子» [цзяоцзы] – треугольник (пирожок треуг. формы)]
В Юйчао «пельменями» называли сладкие пирожки треугольной формы с начинкой из сахара, а не пельмени в современном понимании. Что касается пельменей, их еще не существовало – даже лапша появилась лишь при династии Сун. Разнообразие мучных изделий в то время было невелико.
— Нет, не те пельмени, о которых вы подумали. У меня они с мясной начинкой, варятся в воде и подаются с чесночным соусом. Скоро сами попробуете и все поймете. А сейчас помойте руки и проходите в дом.
Молодые господа и барышни послушно вымыли руки, устроились на кане на своих привычных местах и стали ждать угощения.
Когда подали пельмени, гости из Восточной столицы, никогда не видевшие таких белых, пухленьких, похожих на серебряные слитки изделий, снова почувствовали себя неотесанными деревенщинами.
Тан Шоу разложил каждому по ложке чесночного соуса, который Сюн Чжуаншань растолок до однородной массы, налил соевого соуса и уксуса, а любителям острого предложил добавить еще и острого соуса.
Мэн Ю сразу схватил пельмень, не обращая внимания на то, что тот обжигающе горячий, обмакнул в соус и отправил в рот.
— Ой-ей-ей, горячо! — воскликнул он, но тут же принялся за следующий.
— Подождите, пока остынет, а то обожжетесь.
— Но они такие вкусные! Не могу удержаться! — оправдался Мэн Ю.
— Фулан Сюн – настоящий мастер своего дела, его кулинарные творения так необычны! Готов поспорить, даже придворные повара не умеют готовить столько интересных блюд.
— Что же нам теперь делать? Распробовав угощения фулана Сюн, мы избаловали свой вкус, и теперь домашняя еда покажется нам пресной. Раньше я всегда с нетерпением ждал Нового года – столько вкусного! А в этом году, боюсь, будет трудно – дома все такое обычное, и в подметки не годится тому, что готовит фулан Сюн.
Гости наперебой принялись осыпать Тан Шоу комплиментами, и все они были совершенно искренними.
— Фулан Сюн, второй Сюн, сегодня наш последний вечер у вас в гостях. Не стесняйтесь, мы уже старые друзья – садитесь с нами за стол, будет веселее!
За едой и выпивкой люди сближаются легче всего. Тан Шоу не стал церемониться, добавил приборы для себя и Сюн Чжуаншаня, и они присоединились к компании. Ужин прошел очень душевно, гости рассказали Тан Шоу много интересного о кулинарных изысках и достопримечательностях Восточной столицы, и он с удовольствием слушал, узнавая для себя много нового.
В конце вечера Цзинь Цзиньчэн, самый раскрепощенный из всех, заявил:
— Фулан Сюн, большинство блюд не подходят для долгой дороги, но, может быть, вы сможете завернуть нам пельменей с собой? Хочется привезти родным что-то особенное.
— Да-да, и мне тоже! Заверните мне двести штук – у нас есть ледник, так что смогу есть их постепенно. А то весь праздник буду мечтать о ваших пельменях!
В итоге все гости наперебой просили пельменей, забыв о приличиях – две барышни даже принялись умолять. Для Тан Шоу это была возможность заработать – пусть и небольшая, но все же. К тому же, если пельмени понравятся, он мог бы создать что-то вроде бренда, как в его прошлой жизни, и, возможно, завоевать всю империю Юйчао.
Под всеобщими ожидающими взглядами Тан Шоу с достоинством кивнул:
— Хорошо. Скажите, сколько кому нужно, и я приготовлю.
— Я позову матушку и пятую. Тебе одному не справиться.
— Пельмени? — Мать Сюн с младшей дочерью вскоре пришли. Посмотрев, как Тан Шоу лепит несколько штук, эти умелые хозяйки быстро освоили процесс: — Тысячу с лишним штук! Нас так мало, мы же до утра будем возиться!
— Я слышал, что невестка вернулась. Она тоже мастерица на все руки, можно позвать ее на помощь.
— Ни в коем случае! Ты забыл урок со сладостями? Я ей не доверяю.
— С пельменями ничего страшного. Главное – это начинка, а ее я уже приготовил. А способ лепки и так все хозяйки знают, тут нечего скрывать.
— Ну... — Мать Сюн все еще сомневалась, но в конце концов согласилась. Да и справиться втроем с таким количеством пельменей было бы нереально.
В итоге она все же позвала старшую невестку.
— Слушай сюда. Я даю тебе шанс. Если опять выкинешь что-нибудь, не пеняй, что старший тебя выгонит!
— Матушка, я и думать не смею!
Она искренне дорожила этим шансом – завоевать доверие свекрови снова было нелегко, и она надеялась, что это событие изменит отношение к ней.
При встрече с Тан Шоу и Сюн Чжуаншанем ей было очень неловко, лицо горело от стыда. Она хотела извиниться, но слова застревали в горле.
К счастью, Тан Шоу не стал поднимать эту тему, делая вид, будто ничего не произошло.
Старшая невестка быстро включилась в работу – по скорости лепки она уступала только Тан Шоу. Возможно, из-за желания проявить себя, она трудилась не покладая рук.
В действительности старшая невестка теперь всячески старалась угодить семье Сюн – не только из-за страха быть изгнанной за кражу рецепта сладостей, но в первую очередь потому, что семья разбогатела и зажила совсем по-другому. Теперь в доме Сюн готовили с обильным количеством масла – это было обязательным правилом. Если раньше свекровь растягивала банку животного жира на целый год, то с появлением соевого масла она сама требовала от невестки щедро лить его в сковороду – жирная пища была вкуснее, и за обедом все съедали на полмиски больше.
Когда старшая невестка впервые после возвращения открыла масляный кувшин и увидела, что он полон, она не придала этому значения. В конце концов, для производства сладостей масло было необходимо. Но при готовке она по привычке пожалела масла.
— Невестка, налей побольше масла! — тут же вмешалась помогавшая на кухне пятая сестрица. — Матушка и батюшка теперь любят пожирнее. Если пожалеешь масла, матушка будет ругаться!
— А... — растерянно пробормотала старшая невестка.
Когда пятая сестрица щедро вылила на сковороду целую ложку масла, старшая невестка остолбенела – неужели свекровь не обругает ее за расточительство? Она даже подумала, что пятая мстит ей за прошлые обиды. Но когда блюдо подали к столу, все ели его как ни в чем не бывало, включая Сюн Те – никакого удивления. Только тогда старшая невестка осознала: всего за месяц ее отсутствия благосостояние семьи изменилось до неузнаваемости.
Раньше в доме Сюн экономили каждую каплю, а теперь они использовали масло так щедро, как не могли позволить себе даже ее зажиточные родители. А через несколько дней старшая невестка впервые за долгое время попробовала мясо – не обрезки, как в родительском доме, а крупные куски, и каждому досталась приличная порция. Ей самой положили четыре-пять кусков, а мужчинам и того больше.
Раньше, когда мяса не хватало, Сюн Те мечтал, что однажды сможет накормить жену досыта. Теперь у него появилась такая возможность, и он переложил все семь-восемь жирных кусков из своей миски в миску жены.
Старшая невестка подняла глаза и увидела доброе, простое лицо мужа. В его взгляде не было хитрости – только искренняя забота.
— Дорогая, кушай. Я недавно уже ел. У тебя в родительском доме такого мяса не бывает, ешь скорее.
— Кхм-кхм! — громко прочистила горло мать Сюн.
Испугавшись, старшая невестка тут же вернула мясо мужу:
— Мне хватит. Завтра тебе идти в город продавать сладости – тебе нужны силы.
Под строгим взглядом матери Сюн Те не посмел настаивать, но, когда та отвернулась, незаметно переложил жене два самых жирных куска. Поедая мясо, старшая невестка едва сдерживала слезы. Как же она раньше была слепа, считая этого человека никчемным? Ведь его сердце было полно любви к ней!
С этого момента, потрясенная изменениями в семье Сюн, старшая невестка начала всячески угождать мужу. Теперь он казался ей не неудачником, а человеком, который просто долго шел к своему успеху.
— Шуанэр, давай я помну тесто вместо тебя. Ты устал.
Тан Шоу уже хотел согласиться, но мать Сюн нахмурилась:
— Что задумала? Опять хочешь что-то выведать?
— Нет-нет! — испуганно воскликнула старшая невестка.
— Матушка, пусть попробует, — вмешался Тан Шоу. — А то у меня уже руки отваливаются – дальше просто не смогу.
Сюн Чжуаншань в свободное время вырезал палочки для зубных щеток – у него хорошо получалось, и Тан Шоу не возражал. Для Сюн Чжуаншаня каждая лишняя монета была важна. Услышав жалобы Тан Шоу, он тут же отложил работу и подошел к нему:
— Здесь болит? Давай разомну. — Благодаря частым массажам после определенных занятий Сюн Чжуаншань уже хорошо знал, какое давление предпочитает Тан Шоу.
Тан Шоу без церемоний начал указывать:
— Чуть левее... Да, вот здесь. Ох, как ноет!
Если бы старшая невестка посмела так командовать ее сыном в ее присутствии, мать Сюн бы взорвалась. Но сейчас она лишь опустила глаза и продолжила лепить пельмени, делая вид, что ничего не замечает.
Старшая невестка с завистью взглянула на Тан Шоу и молча принялась раскатывать тесто.
— Неплохо! Для первого раза очень ровно получается, — похвалил ее Тан Шоу, наслаждаясь массажем.
Настроение старшей невестки немного улучшилось, и она заработала еще усерднее.
Когда наконец закончили лепить больше тысячи пельменей, все едва не свалились от усталости. Тан Шоу хотел заплатить, но мать Сюн наотрез отказалась. В итоге он просто дал им с собой пятьдесят пельменей, чему все были несказанно рады – во время лепки у всех уже текли слюнки.
Тан Шоу считал пельмени поштучно – по две монеты за штуку. Тысячу с лишним пельменей скупили молодые господа и барышни, заплатив в общей сложности больше шестидесяти лян – игра явно стоила свеч.
Перед отъездом Цзинь Цзиньчэн задержался и, убедившись, что остальные не слышат, тихо сказал Тан Шоу:
— Через пару дней мой слуга приедет за последней партией товара перед Новым годом. Убедись, что все готово – если у меня не будет хотя бы трехсот-пятисот зубных комплектов, праздник будет испорчен.
Новый год всегда был горячей порой для торговли – даже то, что обычно не пользовалось спросом, разлеталось, не говоря уже о таком популярном товаре, как зубной аромат.
— Здесь сто лян в качестве залога. Обязательно приготовь мне товар.
Тан Шоу понял, что Цзинь Цзиньчэн, зная о покупке земли, беспокоится, хватит ли ему серебра на дорогие специи.
— Не волнуйся, все будет готово. — Он без лишних слов принял задаток, и только тогда Цзинь Цзиньчэн успокоился и уехал.
Тем временем в Юйлинь и соседние городки тоже дошла молва о зубном аромате и тапочках на многослойной подошве – покупатели толпами шли в дом Сюн.
— Фулан Сюн, а можно скидку на «Свежесть»?
— Фулан Сюн, почему у вас нет кожаных ботинок на многослойной подошве? Вчера еще третий молодой господин Чжан покупал! Когда будут новые? Мне срочно нужно для лавки!
В доме Сюн начался настоящий ажиотаж – с утра до вечера все были на ногах.
Наконец зарезали оставшихся барана и свинью. Мясные лавки из Юйлиня выстроились в очередь – особенно ценилась баранина, а вот свинина расходилась хуже, но все же находила покупателей.
— Эрлан, мясо для нас отложили?
— Давай оставим еще одну свинью и продадим односельчанам по той же цене, что и лавкам, — предложил Тан Шоу. — Когда у нас были трудности, многие хотели помочь. Пусть даже не получилось, но важно было намерение.
Лавки продавали свинину по 35 монет за цзинь, но перед праздниками цена поднялась до 38. Сюн Чжуаншань отдавал им мясо по 25 монет – разница в 10 монет была их прибылью. Конечно, лавочники не могли работать себе в убыток, но такая цена была очень выгодной – только Сюн Чжуаншань мог себе это позволить.
Глава 48. Что полезно – то и вкусно
Как человек из будущего, Тан Шоу не особо любил кровавые сцены. Особенно после того, как Сюн Чжуаншань однажды при нем зарезал дикого козла и затем пугал его тем самым окровавленным тесаком. С тех пор у него осталась небольшая психологическая травма.
Хотя он и не говорил об этом вслух, грубоватый на вид мужчина оказался удивительно внимательным. Все, что касалось Тан Шоу, Сюн Чжуаншань воспринимал с особой чуткостью, хотя в других вопросах мог быть беспечным, будто ему не хватало одной извилины. Поэтому он тут же позвал на помощь третьего брата, Сюн Чжу.
— Встаньте в очередь! — рявкнул Сюн Чжуаншань, и толпа у ворот дома моментально выстроилась в ровную линию, словно отлившая волна. Никто не осмелился пикнуть.
Опоздавшие, оказавшиеся в конце, кричали:
— Эй, не скупай все самое жирное! Оставь и мне немного, все знают, что жирное вкуснее!
— Я встал ни свет ни заря, чтобы занять очередь! — огрызался тот, кто стоял впереди. — На два цзиня дешевле, чем в лавке, да еще и прямо у дома! К тому же мясо отличное. В этом году, благодаря второму Сюну и его фулану, у нас хоть немного денег появилось. Обычно и мечтать не о чем, а на Новый год хоть мяса поедим!
— Да, в этом году на праздничные закупки денег больше, чем обычно! — подхватили другие.
Деревенские наперебой расхваливали семью Сюн – отчасти из искренней благодарности, отчасти в надежде, что, когда дойдет очередь, им отрежут кусок пожирнее.
Среди толпы стояла молодая женщина лет двадцати. Она слушала разговоры, опустив глаза, погруженная в свои мысли.
У деревенских женщин не было дорогих украшений – разве что деревянные шпильки да яркие тканевые цветы в волосах. Но даже такой нарядный вид и густой слой пудры не скрывали усталости на ее лице.
Когда очередь дошла до нее, Сюн Чжу, не поднимая головы, спросил:
Женщина молча смотрела на него, глаза постепенно наполнялись слезами.
Не дождавшись ответа, Сюн Чжу начал терять терпение. Покупатели шли не только из их деревни, но и из соседних – сэкономить тринадцать монет стоило того, чтобы встать пораньше и проделать путь. Сюн Чжу уже целый час работал без отдыха, и эта медлительная покупательница его раздражала.
— Давайте быстрее, — буркнул он. — Какой кусок вам нужен? Люди ждут, на улице холодно…
Но, подняв голову и увидев ее лицо, он резко замолчал. Взгляд его застыл, и он, казалось, потерял дар речи.
Они просто смотрели друг на друга, забыв обо всем вокруг.
— Эй, Сюн Чжу, что за дела? — крикнул кто-то сзади. — Режь мясо, а не глазей на чужую жену!
Обычно Сюн Чжу был дружелюбным парнем, в отличие от своего брата, и деревенские могли позволить себе такие шутки.
Он покраснел и, запинаясь, спросил тише:
Его тон заставил женщину немного расслабиться. На ее лице появилась легкая улыбка, а в глазах – уверенность, которой не было раньше.
Она указала на кучу невостребованных ребрышек:
— Третий братец, если я возьму эти, можно подешевле?
Это были ребра, с которых срезали основное мясо, но не до конца. Деревенские редко брали такие – зачем платить за кости, если мяса на них почти нет?
Сюн Чжу невольно взглянул на ее руки. Пальцы покраснели от холода, но больше всего его поразили потрескавшиеся, огрубевшие ладони. Раньше, до замужества, ее руки не были такими.
— Он… плохо к тебе относится? — вырвалось у него.
Увидев, как ее глаза снова наполнились слезами, он понял, что совершил ошибку, и поспешно заговорил:
— На этих костях мяса мало, лучше возьми вот этот кусок. Хоть и не такой жирный, но я сделаю скидку…
— У меня нет денег, — тихо прервала она.
В другое время Сюн Чжу не стал бы уговаривать покупателя – все знали, что жирное вкуснее, но и дороже. Однако в этом году жители Синхуа подзаработали благодаря семье Сюн, и многие могли позволить себе лучшее мясо.
— Прости, я… — Он с досадой ударил себя по лбу.
— Ничего, — слабо улыбнулась женщина. — Ты не со зла.
Сюн Чжу замолчал, угрюмо опустив голову. Молча он достал из корзины еще несколько оставшихся костей.
— Если хочешь, забирай все это. Пятнадцать монет.
Сюн Чжуаншань, до этого молча работавший, мельком взглянул на кости. Тан Шоу как-то говорил, что в костях мало мяса, и деревенские их не берут, но их можно варить на бульон – якобы это полезно для костей.
Сюн Чжуаншань не особо вникал в смысл, но запомнил, что фулан хочет оставить их себе. В прошлый раз в поселке он даже специально купил кости для супа. Поэтому, разделывая мясо, он не стал срезать все дочиста.
Он не стал вмешиваться – в их погребе и так лежали три туши, костей хватит. Да и брат, похоже, сейчас не в себе, действует как в тумане.
— Спасибо, — сказала женщина. — Можешь положить в эту корзину. И еще… я слышала, у вас продается соевое масло – две монеты за миску. Налейте, пожалуйста, в этот кувшин.
Сюн Чжу отложил нож и зашел в дом за маслом.
— Старший братец, — обратился он к Тан Шоу. — Можно наполнить этот кувшин? Сколько не хватит – я доплачу.
Кувшин был небольшой, примерно на три-четыре миски масла. Тан Шоу налил до краев, не взяв денег, но заинтересованно вышел посмотреть, кому это предназначалось.
Он увидел, как Сюн Чжу передает кувшин симпатичной деревенской женщине. Та, принимая его, смотрела на него влажными глазами, полными невысказанных эмоций. И, конечно же, в момент передачи происходит «неожиданность» – пальцы холостого парня и замужней женщины ненароком соприкасаются.
Сюн Чжу моментально покраснел до корней волос, а девица скромно потупилась, но Тан Шоу почуял неладное.
Едва между ними вспыхнула двусмысленная искра, как в следующее мгновение громкий шлепок прервал сцену, кувшин с грохотом упал на землю, расплескав добрую половину масла.
— Ты!.. — начал было Сюн Чжу, но, увидев четвертого сына семьи Чэнь, – супруга молодой женщины, – проглотил гнев.
Девушка ахнула и бросилась поднимать кувшин. Убедившись, что осталось больше, чем на две монеты, которые она собиралась купить, облегченно вздохнула.
Четвертый Чэнь грубо схватил ее за руку, поднимая на ноги:
— Что вы тут делали? Я еще не помер, а вы уже на моих глазах глазки строить начали!
— Мы ничего! — испуганно залепетала девушка. — С третьим братцем ничего не было! Это случайность... руки сами...
Тан Шоу едва не закрыл лицо ладонями. То ли дура, то ли притворяется – сама при всех выложила то, о чем двое могли молчать. Теперь вся деревня знает, и даже невинность выглядит виной. Какой муж такое стерпит!
И точно – у четвертого Чэня глаза полезли на лоб, шея покраснела от ярости, будто он готов прирезать Сюн Чжу на месте.
— Ах ты, посмел мою жену обесчестить! — не дав опомниться, четвертый Чень замахнулся и его кулак полетел прямо в лицо Сюн Чжу.
Тот, застигнутый врасплох, не успевает среагировать. Но кулак, летящий в глаз, вдруг останавился – Сюн Чжуаншань поймал руку четвертого Чэня, слегка дернул и толкнул, отчего тот упал на землю, как тряпичная кукла.
— Ты в доме Сюн Чжуаншаня скандалить вздумал? — прогремел его голос.
Услышав это имя, четвертый Чэнь сглотнул. Слава Сюн Чжуаншаня гремела по всем окрестным деревням. Взглянув на сверкающий тесак в его руках, он не посмел продолжать. Но злость душила его.
Четвертый Чэнь дернул жену за руку и прошипел:
— Быстро домой! Так и знал, зачем ты, устроив истерику, в родительский дом сбежала! Услышала, что Сюны разбогатели, и сразу к любовнику потянулась! А помнишь, как сама от них из-за бедности отказалась? Теперь ты моя жена, и не смей глазки строить!
Глупая женщина не унималась, но и подливала масла в огонь:
— Нет! Просто с третьим братцем не сложилось, но не из-за бедности! А сейчас мы просто случайно руки задели…
— Третьим братцем? — четвертый Чэнь задрожал, чуть не лопаясь от злости.
В Юйчао обращение «братец» [прим. ред.: в ориг. «郎» [лан] – мужчина, молодой человек (также в обращении к обладателю профессии); 2) вежл. сударь, господин (напр. слуга к хозяину); муженек (жена ласково о муже)] было почетным, деревенских же звали по роду и старшинству.
Окружающие будто тыкали в него пальцами. Четвертый Чэнь в ярости шлепнул жену:
— Шлюха! — Вырвав кувшин, он принялся таскать ее за волосы. — Со мной ходишь, как вдова, а перед любовником нарядилась! Погоди, дома я тебя проучу!
Девушку, волочили по земле, и уже через пару шагов она выла от боли. Пытаясь вырвать волосы из хватки мужа, она в отчаянии крикнула Сюн Чжу:
Как может Сюн Чжу остаться в стороне, видя, как страдает та, что когда-то была ему дорога? Тот не выдержал и заслонил бывшую возлюбленную:
— Она твоя жена! Ты что творишь?
Но при виде грозного Сюн Чжуаншаня четвертый Чэнь мог лишь скрежетать зубами. Тут подоспели родители девушки с братьями – кто-то из деревенских успел сообщить, что третью дочь семьи Ван бьет муж.
Увидев синяки на сестре, братья набросились на зятя:
— Это ты нашу третью сестру избиваешь? Вот откуда у нее раны! И давно?!
Четвертый Чэнь окинул взглядом родню и Сюн Чжу, дрожа от сдерживаемой ярости:
— Ладно... Хороши... Ван и... — и, развернувшись, удалился, кажется, готовый рухнуть замертво от ярости.
Поскольку вся деревня собралась поглазеть на скандал, что плохо скажется на репутации Сюн Чжу, Тан Шоу завел всех в дом.
Едва переступив порог, матушка Ван заливаясь слезами, обнила дочь:
— Доченька моя несчастная! Это я тебя погубила! Не надо было мне тогда бедность презирать и силком выдавать за этого четвертого Чэня! — При этом она украдкой поглядывает на Сюн Чжу. — Кто ж знал, что он зверь в человечьем обличье! На людях – человек, а за закрытыми дверями – изверг! Все из-за меня, только из-за меня!
Ек плач звучал почти театрально, и Тан Шоу наконец понял: видимо, эта третья барышня Ван и Сюн Чжу были когда-то близки, но семья Ван, считая Сюнов бедняками, выдала дочь за Чэней.
Но раз уж выдали – значит, она теперь жена четвертого Чэня. Как она смеет так себя вести, не будучи ещ разведенной? Да, здесь нет обычая топить неверных, как при династии Цин, но последствия все равно серьезные. Неужто у всей семьи Ван мозги набекрень?
Не успев все до конца осмыслить, Тан Шоу увидел как мать Ван упала на колени перед Сюн Чжу:
— Третий брат, прости нас! Моя дочь всегда любила тебя! Это я ее силком за Чэня выдала!
Лицо Сюн Чжу исказилось от боли. Обычно сообразительный, сейчас он растерянно смотрел на третью Ван. Та, растрепанная и в слезах, казалось ему лишь жалкой и беззащитной.
— Но… она же замужем за четвертым Чэнем… я… — он в отчаянии чуть ли не рвал на себе волосы.
Мать Ван, заметив колебания Сюн Чжу, загорелась надеждой и, хватая его за ноги, воскликнула:
— Умоляю, поговори со вторым братом и его фуланом! Они и богаты, и с уездным начальником знакомы! Стоит им слово сказать – и Чэни не посмеют не развестись! Тогда вы с моей дочерью сможете пожениться, и она станет твоей женой!
— Чжао Чуньхуа! — раздался внезапно гневный окрик. Матушка Сюн, услышав шум, поспешила из дома. — Ты что, решила, что сыновьям нашего рода Сюн не найти жен? Что мы подберем какую-то выброшенную рухлядь?!
— Видите, как мы теперь зажили, и опять хотите продать свою уже проданную девицу, чтобы на вырученные серебряные устроить свадьбы своим невезучим сыновьям? Хитро рассчитываете, а?!
Госпожа Ван не обращала внимания на слова матушки Сюн. Она обхватила ногу Сюн Чжу и рыдала:
— Ты же любишь третью, правда? Скажи своей матушке, упроси фулан, скорее!
Третья девица Ван тоже смотрела на Сюн Чжу со слезами.
Герой не устоит перед чарами красавицы. Сюн Чжу дрогнул и уже открыл рот, но Тан Шоу опередил его:
— Третий брат, подумай хорошенько, прежде чем говорить. Перед тобой – замужняя женщина, теперь она принадлежит роду Чэнь. Кто знает, может, она уже родила им ребенка. Если ты сейчас согласишься, это будет означать, что ты совращаешь чужую жену, и все станут презирать тебя. — Голос Тан Шоу звучал холодно. — Даже если ты женишься на ней, никакие оправдания не скроют факта вашей порочной связи.
Эти прямые слова окатили Сюн Чжу, как ушат ледяной воды, остудив его пыл. Он и сам понимал эту истину, просто не мог сразу сообразить. Теперь же, отрезвленный безжалостными словами Тан Шоу, он не осмелился ничего обещать.
— Третья, теперь ты носишь фамилию Чэнь.
— Третий братец… — Третья барышня Ван остолбенела. Она никак не ожидала, что Сюн Чжу откажет ей. — Моя матушка говорила, что ты отвергал сватовство от многих семей, даже от тех, где невесты были богаче и красивее. Разве не из-за меня?
— Бредни! — фыркнула матушка Сюн. — Просто ни одна не приглянулась моему сыну!
— Я не верю! Хочу услышать от самого третьего братца!
Сюн Чжу не поднял глаз на третью барышню Ван, боясь, что, взглянув на нее, не сможет устоять:
— Нет. С того дня, как ты вышла замуж, я перестал тебя любить. Я не сватался, потому что еще не встретил ту, что полюблю, а не из-за тебя.
— Уходите скорее с матушкой. Деревенские уже видели эту сцену, как бы не пошли сплетни.
— Сплетни?! — вспыхнула девушка. — Я ради тебя…
— Не смей говорить, что ради моего сына! — резко оборвала ее матушка Сюн. — Это ради себя самой! Если бы ты действительно любила его, то скорее умерла бы, чем вышла за другого. А теперь, увидев, что наша семья стала жить лучше Чэней, прибежала сюда! Как вам, Ванам, не стыдно?!
— Я… — Третья девица Ван попыталась оправдаться, но Сюн Чжу перебил:
— Уходите. Обещаю, что в нашей семье никто не проронит ни слова об этом. Иди… иди же.
Мать Ван снова бросилась к ногам Сюн Чжу, но матушка Сюн преградила ей путь и громко позвала:
Сюн Чжуаншань, который до этого наблюдал за происходящим в стороне, передал надзор одному из деревенских, взял свой нож и медленно вошел в дом.
Нож в руках Сюн Чжуаншаня внушал ужас. Если уж вся деревня боялась его, то что говорить о семье Ван! Они надеялись на поддержку Сюн Чжу, но тот первым вышел из дома. Оставшись без опоры, Ванам пришлось увести дочь. Без согласия Сюн Чжу ничего не выйдет.
После замужества третьей девицы Ван они с Сюн Чжу не виделись. Сегодняшняя встреча была первой, да и то не наедине – лишь из-за торговли.
Пусть их руки случайно соприкоснулись при передаче товара, но это ничего не значило и уж тем более не могло считаться вольностью.
Как бы ни была бесстыдна семья Ван, на людях они не осмелились раздувать скандал и увели дочь. На расспросы деревенских они ответили, что четвертый Чэнь избил их дочь, и та, не вынеся побоев, сбежала домой. Еле уговорили вернуться к мужу, а по пути увидели, что Сюны продают мясо. Решили купить подешевле для семьи, но при передаче чаши их руки случайно коснулись, и четвертый Чэнь, заподозрив недоброе, начал избивать жену. Если бы не Сюны, она могла бы и умереть от побоев.
Госпожа Ван рыдала так искренне, что деревенские, не видевшие, что происходило в доме Сюнов, поверили и принялись поносить Чэней. Кто-то даже сказал:
— Четвертый Чэнь совсем с ума сошел! Разве не бывает, что при покупке руки случайно соприкасаются? Вот я, старая бабка, вообще держала руку Сюн Чжу, чтобы он отрезал мне пожирнее. Неужели я тоже с ним кокетничала?
— Вот именно! — подхватила мать Ван. — А ведь казался таким хорошим… Лицемер!
Когда деревенские разошлись, третья девица Ван разрыдалась:
— Матушка, ты же говорила, что он все еще любит меня! Что стоит мне согласиться – и он женится! Если бы не твои слова, я бы не унизилась так! Теперь Сюн Чжу меня отверг, а с четвертым Чэнем я вконец разругалась. Как я теперь вернусь в семью Чэней? Что меня там ждет?
— Откуда я знала, что у Сюн Чжу такое черствое сердце! На днях я видела, как к нему сватались из городской семьи – а он отказал! А встретив меня, спросил, как ты поживаешь. Если парень спрашивает о девушке, разве не значит это, что он не забыл старые чувства? Кто же знал, что он нас обманет! Это месть, точно месть!
Вся семья Ван сидела и проклинала Сюн Чжу. Но разве не их собственная жадность привела к такому концу? А виноватым они сделали невиновного.
Продав мясо, Сюн Чжуаншань отпустил Сюн Чжу и принялся убираться.
Тан Шоу огляделся: остались лишь потроха, все остальное раскупили. Видно, деревня стала жить зажиточнее.
— Эрлан, давай приготовим эти потроха на ужин. Деревенские не понимают, какое это лакомство, просто не умеют готовить.
В кулинарии Сюн Чжуаншань никогда не спорил. Для него главное было, чтобы еда оказалась на столе – ведь сам он обычно просто варил мясо в воде, и то рослым уродился.
Сюн Чжуаншань принялся мыть потроха, вода окрасилась в алый цвет. Тан Шоу нарезал зеленый лук и имбирь, вдруг усмехнувшись:
— Эрлан, как же устроено человеческое сердце? Зная, что связываться не стоит, люди все равно лезут, соблазненные выгодой. Перед ними – горький опыт других, разбитые судьбы, а они будто слепы!
Сюн Чжуаншань понял, что он вспомнил историю с подкидышем и сегодняшний случай. Выплеснув воду, он принялся мыть заново.
— Не бойся, фулан. Пока я здесь, никакая нечисть не страшна. Мой тесак всех порубит в фарш.
Взглянув на блестящее лезвие, Тан Шоу невольно содрогнулся. Его охватило странное чувство – ведь он сам был «нечистью» из будущего.
Из потрохов приготовили жареные почки, тушеные кишки, а печень отварили и подали с чесночным соусом.
За ужином Сюн Чжуаншань впервые проявил пристрастие – почки ему понравились больше всего.
— Тебе нравятся почки? Буду готовить чаще.
Сюн Чжуаншань поднял на него темный, нечитаемый взгляд:
— Ну… потому что вкусно? — Тан Шоу отправил в рот кусочек почки. Разве не из-за вкуса городские молодые господа уплетали его блюда?
Сюн Чжуаншань загадочно усмехнулся и, доев почки, залил оставшийся соус рисом, попросив еще чашку.
Ночью, когда все вокруг содрогалось от страсти, Тан Шоу услышал над ухом низкий голос:
— Что едим, то и укрепляем. Ну как, фулан, доволен моей поясницей?
Теперь Тан Шоу понял, почему Сюн Чжуаншань так полюбил почки. Он поклялся про себя больше никогда их не готовить. Черт бы побрал эту «собачью» поясницу!
И еще одно: К черту «что едим, то и укрепляем»!
[прим. ред.: Прикол с почками:
Это отсылка к традиционным китайским представлениям о «питании по органам» (以形补形) – популярному убеждению, что употребление в пищу определенных частей животных укрепляет соответствующие органы у человека.
В китайской медицине почки (肾, shèn) считаются «хранилищем жизненной энергии» (精气), отвечают за репродуктивную функцию и либидо. Съесть почки животного – значит «укрепить» свои собственные, то есть повысить выносливость и сексуальную мощь.
Ну а дальше, думаю, вы поняли, почему Шоу-шоу был так удручен, хахах, и к чему название главы]
Глава 49. Поминание предков
Наступило двадцать девятое утро последнего лунного месяца, и Тан Шоу, вопреки привычке, не стал валяться в постели, поднявшись на рассвете. Однако даже так он обнаружил, что Сюн Чжуаншань уже давно встал. Закутавшись в одеяло, он еще немного покопошился, не желая вылезать из тепла, но мысль о том, сколько дел предстоит в этот день, заставила его подняться.
В Юйчао к праздникам относились куда серьезнее, чем в его прежнем мире, где от традиций остались лишь семейные ужины да формальности. Здесь же строго следовали древним ритуалам, день за днем:
23-е число – Малый Новый год, проводы Бога очага на небеса. В этот день в каждом доме сжигали изображение Цзао-вана, чтобы «отправить» его с докладом к Нефритовому императору о делах семьи за год. Чтобы божество не нажаловалось, люди готовили обильные подношения.
25-е – Приготовление тофу. Считалось, что в этот день Нефритовый император спускается на землю и ест соевую гущу, демонстрируя скромность.
26-е – Забой свиней и заготовка праздничного мяса.
27-е – Забой кур и посещение ярмарки.
28-е – Написание новогодних парных надписей на персиковых дощечках.
29-е – Посещение могил предков и подношения.
Именно к последнему ритуалу теперь готовился Тан Шоу. Как новый член семьи Сюн, он не только обязан был присутствовать, но и играл ключевую роль: поскольку у них с Чжуаншанем еще не было детей, по обычаю следовало молить предков о даровании здорового и смышленого ребенка. Некоторые даже напрямую просили наследника.
«Хо-хо, — мысленно усмехнулся Тан Шоу. — Интересно, как предки Сюнов отреагируют, узнав, что их «невестка» – такой же призрак, как они? Не восстанут ли из могил?»
Но как бы то ни было, для Сюн Чжуаншаня этот день был крайне важен. Обычно немногословный, он не раз напоминал Тан Шоу: «Молись искренне, чтобы предки даровали нам крепкого малыша. Я хочу стать отцом». Личные чувства Тан Шоу откладывались в сторону – сейчас главным было порадовать мужа в праздник.
Когда Чжуаншань вошел в спальню, он увидел своего фулана, сонно потирающего глаза и кутающегося в одеяло.
Мужчина быстро прикрыл дверь, чтобы холодный воздух не проник внутрь, немного постоял, согревшись, а затем достал из-под одеяла заранее подогретую одежду.
— Эрлан, ты уже закончил с утренними делами?
— Встал пораньше, чтобы помочь тебе по хозяйству, — ответил Чжуаншань, помогая ему одеваться. — Спасибо за труды.
Тан Шоу, взрослый мужчина под тридцать, краснел, как ребенок, пока тот застегивал ему воротник.
— Я… я сам! — пробормотал он, окончательно проснувшись от смущения.
Но Чжуаншань сделал вид, что не слышит:
Тан Шоу покорно подчинялся, и к моменту, когда одежда была надета, его лицо пылало так, будто он стоял у раскаленной печи. Сердце бешено колотилось, а взгляд упорно избегал встречи с глазами мужа – сегодня его черты казались особенно смущающими.
— Я… пойду готовить тесто, замешенное вчера! — выпалил он и поспешно ретировался.
Наблюдая, как фулан в панике убегает, Сюн Чжуаншань, обычно невозмутимый, тихо рассмеялся. Он потер пальцы, на которых еще оставались тепло и ощущения нежной кожи супруга: «Так приятно…»
В кухне Тан Шоу похлопал себя по щекам, пытаясь остудить пыл. Придя в себя, он умылся.
На плите уже кипел котел с водой – с тех пор, как в доме появился кан, Чжуаншань каждое утро первым делом топил его и грел воду, чтобы в комнатах было тепло, а у фулана была горячая вода для умывания.
«Вот почему в интернете столько девушек кричат, что все хорошие мужчины «согнулись», — размышлял Тан Шоу, разбавляя кипяток холодной водой. — Раньше я считал это бредом: как можно «согнуть» натурала? Но теперь понимаю… Когда кто-то искренне заботится о тебе день за днем, пол перестает иметь значение. Хорошо, что я не здешний – а то, глядишь, и впрямь смягчился бы».
Приступив к готовке, он сделал паровые булочки в форме зверюшек (больше всего – кроликов в разных позах) и несколько мясных блюд. Увидев в погребе свиные шкурки, решил приготовить заливное – в его мире его называли «хрустальным желе», а в эпоху Сун оно носило изящное имя «хрустальная нарезка».
Когда Чжуаншань, заправив постель и прибравшись, зашел в кухню, он увидел, как Тан Шоу держит в руках большую свиную шкуру.
— Хочешь приготовить? Дай, я сначала очищу от щетины.
Не зря он был мясником – ловкими движениями ошпарил шкуру кипятком, вытащил и зачистил. Все заняло мгновение.
— Эрлан, а как вы обычно едите шкурки?
— Тушим с мясом, — пожал плечами Чжуаншань. — Вполне съедобно.
— Какое расточительство! Сейчас я приготовлю тебе «хрустальную нарезку», и ты поймешь, что раньше просто зазря переводил шкурки.
— Угу. С тех пор как у меня появился фулан, я понял, что раньше зазря ел вообще все.
Тан Шоу аж подпрыгнул. Когда этот медведь успел превратиться в такого прожженного соблазнителя? Раньше он вел себя совсем иначе! Если бы не привычка Сюн Чжуаншаня пугать людей тесаком да его звериная выносливость в постели, Тан Шоу мог бы заподозрить, что и его «подменили» – как самого себя, пришельца из будущего.
Украв взгляд в сторону поясницы Сюн Чжуаншаня, Тан Шоу мысленно вздохнул: крепкая, мощная, способная довести до исступления…
Стоп! Если продолжать в том же духе, мысли быстро станут 18+.
Но как бы то ни было, этот медведь умел задеть самые потаенные струны его души – и делал это без намека на пошлость. Напротив… Тан Шоу это нравилось.
Едва он закончил готовить угощения для поминания, как подошла вся семья Сюнов. Хотя они жили раздельно, на кладбище шли вместе. Собрав вещи, две семьи вышли за ворота.
Леденящий зимний ветер обжигал лицо, заставляя Тан Шоу дрожать всем телом.
— Ты не надел волчью безрукавку? — спросил Сюн Чжуаншань.
— З-забыл… — голос Тан Шоу дрожал от холода.
— Н-не надо, мы уже вышли из деревни…
— Ничего. Я быстрый, догоню вас до кладбища.
Сюн Чжуаншань сунул поклажу в руки Тан Шоу и зашагал обратно. Его широкие шаги быстро скрыли его из виду.
Старшая невестка Сюн смотрела ему вслед с нескрываемой завистью. Кто бы мог подумать, что самый грозный и нелюдимый из братьев окажется таким внимательным мужем!
Старший Сюн, украдкой проверив, что мать не смотрит в их сторону, робко взял жену за руку. Та вспыхнула, слегка дернулась, но не стала вырываться. На душе у нее потеплело: «Мой Далан тоже ничего…»
— Весной, когда второй пойдет в горы на охоту, я присоединюсь, — прошептал он ей. — Может, не волка, но горного козла добыть смогу. Сошью тебе теплую безрукавку.
— Не надо! — испуганно воскликнула она. — Это же опасно!
Он лишь глупо ухмыльнулся, не дав прямого ответа.
Они думали, что действуют скрытно, но матушка Сюн все видела.
«Не знаю, в кого такие уродились – все трое мужья-подкаблучники. В ихнего батюшку – бревно непробиваемое – точно не пошли».
Сюн Чжуаншань догнал их как раз у кладбища.
Волчья безрукавка, сшитая до прихода Тан Шоу, была скроена под богатырское телосложение Сюн Чжуаншаня, поэтому легко налезла поверх толстого ватного кафтана. Несмотря на кажущуюся легкость, мех отлично защищал от ветра.
В этих краях было принято хоронить предков на семейных полях. Пока матушка Сюн зажигала масляные лампы, расставляла угощения и жгла погребальные деньги, остальные члены семьи поочередно кланялись.
— Молитесь усерднее, — шепнула она, когда подошла очередь Тан Шоу и Сюн Чжуаншаня. — Наши предки могущественны! Они обязательно пошлют вам здорового малыша в этом году.
Он старался ни о чем не думать – все-таки стоял перед могилами предков Сюн Чжуаншаня. Но сам Сюн Чжуаншань молился с такой искренностью, какой Тан Шоу еще не видел.
— Пусть предки пошлют нашему второму толстенького внука в этом году! — торжественно объявила матушка Сюн после третьего поклона.
И в тот же миг порыв ветра швырнул грубый желтый погребальный лист прямо в лицо Тан Шоу.
«Что ж, предки Сюнов и вправду проницательны – сразу поняли, что от меня потомства не дождешься», — горько пошутил про себя Тан Шоу.
Сюн Чжуаншань мгновенно сорвал бумагу с его лица и прикрыл собой, ощетинившись:
— Это мой фулан! Не смейте трогать!
Тан Шоу робко выглянул из-за его плеча, убедился, что прочих признаков потусторонней активности нет, и дернул мужа за рукав:
— Неважно. Ты – мой фулан. В этой жизни и в следующих, — заявил Сюн Чжуаншань, сверкая глазами. — Кто бы ни был против!
По дороге назад несколько деревенских проходили через поле Сюнов к своим участкам.
— Смотри, у Сюнов поминальные булочки в форме кроликов, — заметила одна женщина.
— Наверняка дело рук того самого фулана мясника, — хихикнула ее спутница.
— Догадалась. Кролик, ну, папа-кролик… — она многозначительно подмигнула.
Легкий смех донесся до Тан Шоу, а с ним и обрывки фразы:
— Вот это усердие… даже перед предками постарался угодить!
[прим. ред.: прикол с кроликами:
в ориг. исп. «兔爷» [ту е]. В кит. сленге «кролик» «兔» – исторически ассоциировался с пассивным партнером в мужских отношениях; «папа-кролик» «兔爷» – устаревший термин для мужчин, играющих «женскую» роль.
Когда Тан Шоу налепил булочек-кроликов для поминания предков, деревенские женщины догадываются, что это его рук дело, и смеются, потому что форма булочек становится намеком на его роль в браке с Чжуаншанем]
Над могилами рода Сюн вновь закружился холодный ветер, пытаясь сдуть кроличьи булочки. Но сколько ни дул – те и не шелохнулись. Ветер будто сдался и стих.
По возвращении в деревню матушка Сюн снова предложила Сюн Чжуаншаню и Тан Шоу встретить Новый год вместе, но тот отказался.
Этот случай не произвел впечатления на Тан Шоу, однако Сюн Чжуаншань, казалось, был глубоко встревожен. Он снова стал тенью следовать за мужем, словно боялся, что тот исчезнет – точь-в-точь как в первые дни после «перерождения» Тан Шоу.
— Эрлан, это просто совпадение, — вздохнул Тан Шоу. — Призраков не существует.
Сюн Чжуаншань молча смотрел на него, и в его глазах клубилось что-то непонятное. Он будто хотел что-то сказать, но в итоге так и не проронил ни слова.
— А-а... а-ау... гав! гав! — Внезапно раздался жалобный собачий лай, полный боли.
Прислушавшись и не услышав других звуков, кроме слабеющего воя, Сюн Чжуаншань заключил:
— Похоже, серьезно пострадала. Я посмотрю. Ты оставайся здесь.
Он достал охотничий лук и взял свой острый тесак.
Деревенские собаки – настоящие тухуа [прим. ред.: китайские деревенские собаки. В отличие от просто беспородных псов, тухуа – это особая категория со своей культурной значимостью], не то что изнеженные заморские породы. Они сторожат дом, понимают людей и никогда не лают по ночам без причины. Разве что...
«Неужели с гор спустился зверь?» — лицо Тан Шоу стало серьезным, и он накинул одежду, собираясь последовать за мужем.
— Я не могу отпустить тебя одного.
Сюн Чжуаншань, видя его упорство, сдался:
— Похоже, там только раненая собака. Но будем осторожны – если что-то не так, сразу возвращаемся и зовем деревенских.
Они зажгли факелы и двинулись на звук.
В трех ли от подножия горы они увидели двух животных: одно лежало на боку, скуля от боли, а второе беспокойно кружило вокруг, иногда останавливаясь, чтобы лизнуть раны.
Тан Шоу хотел подойти ближе, но Сюн Чжуаншань резко остановил его.
— Что такое? Это же просто две собаки...
— Нет. На земле – собака. А вокруг нее – волк.
Волки не лают, а лежащее животное время от времени издавало именно «гав-гав». Второе же лишь тихо поскуливало.
Как будто подтверждая слова Сюн Чжуаншаня, зверь внезапно поднял голову и посмотрел в их сторону. В темноте засветились зеленые глаза.
— Во-о-олк! — Тан Шоу вжался в мужа, который спокойно передал ему тесак, а сам достал лук. — Не бойся. Я и тигров убивал. Один волк – не проблема.
Но в тот момент, когда он натянул тетиву, волк неожиданно опустился на передние лапы, будто кланяясь. Сюн Чжуаншань замер.
— Некоторые горные звери понимают больше, чем кажется. Я видел такое на службе.
— Подождем. Посмотрим, уйдет ли он.
Волк, кажется, понял их сомнения. В последний раз лизнув раны собаки, он бросил на нее тоскливый взгляд и скрылся в горах.
— Подождем еще, — прошептал Сюн Чжуаншань.
Когда зеленые глаза окончательно исчезли во тьме, они осторожно подошли к раненой собаке. Ее спина была покрыта рваными ранами, на ногах зияли глубокие укусы, а живот оказался распорот.
Сюн Чжуаншань быстро снял верхнюю одежду, завернул в нее животное и понес домой.
Дома нашлись кровоостанавливающие порошки и мази – привычка со времен охоты. Тан Шоу продезинфицировал иглу над масляной лампой и вымочил ее в вине, собираясь зашить рану.
Чтобы собака не укусила от боли, ей связали морду веревкой. Но та, кажется, понимала, что ей помогают, и не сопротивлялась.
Ни Сюн Чжуаншань, ни Тан Шоу не имели медицинских навыков. Швы вышли кривыми, но рана была закрыта. Перед и после процедуры ее обрабатывали вином – неизвестно, насколько это эффективно по сравнению с современным спиртом, но больше они ничего сделать не могли.
К концу процедуры собака уже почти не стонала, лишь слабо поскуливала.
— Она выживет? — спросил Тан Шоу.
— Возможно. Звери выносливее людей – без лекарств выкарабкиваются. А у нас есть лекарства.
Кивнув, они легли спать, так и не осмелившись развязать веревку на морде животного.
Глава 50. Самый значимый год
На рассвете тридцатого дня последнего лунного месяца в каждой семье начали взрывать бамбуковые хлопушки. В Юйчао еще не было пороха, а значит и привычных нам петард или фейерверков – только бамбуковые хлопушки.
Как и следует из названия, бамбуковые хлопушки – это бамбук, брошенный в огонь. Когда он нагревается и расширяется, то издает громкий треск. Люди использовали этот звук для празднования, символизируя прощание со старым и встречу нового. По другой легенде, в тридцатый день года зверь по имени «Нянь» спускался с гор на поиски пищи, и люди становились его добычей. Многие погибли в его пасти, пока кто-то случайно не обнаружил, что «Нянь» боится громких звуков. Треск горящего бамбука отпугивал его, и с тех пор в каждом доме стали жечь хлопушки. «Нянь» испугался и вернулся в глухие горы, больше не осмеливаясь выходить к людям.
«Нянь» – всего лишь легенда, и существовал ли он на самом деле, еще вопрос. Но то, что звери боятся огня и хлопушек, – правда.
Утром непрерывные взрывы хлопушек напугали полумертвого волкодава, лежащего на полу. Он жалобно скулил, дрожал всем телом и, несмотря на раны, пытался встать. Однако из-за тяжелых повреждений и слабости он лишь беспомощно дергался на месте. Его пасть была связана, и он не мог широко раскрыть ее, издавая лишь тихие стоны.
Тан Шоу высунул голову из-под одеяла и посмотрел на него. Хорошо, еще жив, не похоже, что скоро сдохнет. Хотя кто знает, сколько ночей он продержится.
По мере того как все больше домов зажигали хлопушки, волкодав становился все более беспокойным, словно вот-вот порвет веревки. Глядя на это, Тан Шоу стало по-настоящему страшно. Даже обычные деревенские собаки, привыкшие к людям, в испуге могут потерять контроль и наброситься на хозяев. А этот волкодав не только не был с детства приручен, но и жил среди волков, почти не контактируя с людьми. Даже тяжело раненный, если бы он сорвал веревку с пасти, то мог бы в последнем усилии укусить – и тогда не избежать серьезных травм.
Люди из будущего почти не сталкивались с дикими зверями, в отличие от нынешних, у которых еще был опыт отпугивания хищников. Так что не стоит винить Тан Шоу за страх – в голове у него всплывали кадры из передач, где испуганные псы рвут людей в клочья, оставляя ужасные раны. Чем больше он думал об этом, тем сильнее боялся. Одеяло сползло, но он не решался потянуться за ним, боясь спровоцировать зверя.
В тот момент, когда Тан Шоу уже забыл даже как кричать, вернулся Сюн Чжуаншань. Открыв дверь, он увидел, как его фулан дрожит под сползшим одеялом, не смея пошевелиться, и пристально смотрит на пса – жалкое зрелище.
Сердце Сюна сжалось. Он шагнул вперед, накинул на собаку старое одеяло, приглушив звуки. В знакомой темноте зверь перестал выть, лишь дрожал, свернувшись калачиком.
Сюн сел на край кана, резко натянул одеяло на Тан Шоу и прижал его к себе.
— Не бойся, все в порядке, я здесь.
Его руки, словно железные тиски, сжали талию Тан Шоу так сильно, что даже ребра заболели. Но сейчас эта боль лишь успокаивала – Тан Шоу хотел, чтобы Сюн Чжуаншань сжал его еще крепче.
Через некоторое время Тан Шоу пришел в себя и смущенно покачал головой:
— Все в порядке… Просто я переволновался. Рано вернулся, работа закончилась? — спросил он, чтобы перевести тему.
— Нет еще. Услышал, как хлопушки громче стали, и вспомнил про пса. Испугался, что он тебя напугает, вот и пришел. Все равно опоздал… — Сюн Чжуаншань винил себя.
— Ничего страшного. Обычно я собак не боюсь, просто это не наша, вот и неспокойно.
— Может, отнести ее на кухню или во двор?
— Нет, пусть остается здесь. Мне потом на кухне готовить, а с ней там будет еще страшнее. А во дворе… Мы же столько сил потратили, чтобы ее выходить, столько лекарств извели. Если замерзнет – все насмарку.
Тан Шоу уже совсем успокоился. Хотя сегодня он проснулся раньше обычного, спать больше не хотелось – да и дел на праздник было невпроворот. К счастью, семейный алтарь был в доме матери Сюн, так что готовить подношения не пришлось – сэкономили время.
— Подожди меня, пойдем вместе.
Тан Шоу торопливо начал одеваться, чтобы Сюн Чжуаншань не ушел и не оставил его наедине с псом.
Заметив, что тот надел одежду задом наперед, Сюн Чжуаншань помог ему.
Даже без подношений еды нужно было приготовить много – в тридцатый день года все должно быть особым. На завтрак Тан Шоу сделал шесть блюд – «хорошего пути» [прим. ред.: «六六大顺» [люлю дашунь] – обр. Желаем вам всего самого лучшего!], хорошее предзнаменование.
Позавтракав и отдохнув час, они принялись за обед, а потом и за ужин. Казалось, весь день Тан Шоу провел на кухне.
Только после праздничных пельменей и хлопушек они наконец сели на теплый кан. Небольшой столик поставили у края, освободив место для сна. Масляная лампа едва освещала комнату, но Тан Шоу смотрел на нее, словно видел другую жизнь.
В прошлом году в этот день он ел пельмени и смотрел новогодний гала-концерт, язвительно комментируя его в соцсетях, с телефоном в руке, чтобы успеть забрать красные конверты. А теперь он в чужом, даже не родном мире, встречает Новый год с этим мужчиной. Первый год здесь, первый год с Сюн Чжуаншанем – самый значимый.
Тан Шоу лишь спустя время услышал, как Сюн Чжуаншань зовет его.
Не дожидаясь ответа, он оказался в знакомых объятиях – уже привычных и уютных.
Сюн Чжуаншань не ответил, стараясь унять тревогу. Только что, когда Тан Шоу не реагировал, он повернулся и увидел его в полумраке – неподвижного, будто готового раствориться в темноте и исчезнуть.
Охваченный страхом, он инстинктивно притянул его к себе. Только так он мог быть уверен, что тот никуда не денется.
Сюн Чжуаншань не ответил на вопрос Тан Шоу, все еще пытаясь успокоить свое тревожное сердце. Только что, когда он заговорил, а Тан Шоу не отреагировал, он повернулся и посмотрел на него. В смутном полумраке Тан Шоу сидел неподвижно, словно готовый слиться с окружающей тьмой и исчезнуть.
— Почему замолчал? — Тан Шоу недоумевал. Что это с ним? Схватил его, а сам молчит.
В темноте он не видел выражения лица Сюн Чжуаншаня и, не чувствуя опасности, спокойно спросил.
— Фулан, — наконец произнес Сюн Чжуаншань, — давай спать.
Обычно он не спрашивал, а действовал сразу. Что-то сегодня он стал необычайно почтительным? На самом деле Тан Шоу переоценил ситуацию – это был не вопрос, а формальное уведомление.
— Фулан, этот год стал для меня самым значимым, потому что в нем был ты. — Голос Сюн Чжуаншаня стал глубже от переполнявших его чувств, звуча томно и соблазнительно у самого уха Тан Шоу.
Однако Тан Шоу: «...» — Значимым, потому что с первого дня года и до последнего ты только тем и занимался?
Ха! Вот уж действительно «особый» смысл!
Когда ночь опустилась глубже, а взрывы хлопушек стихли, за воротами дома Сюнов раздался тихий звериный вой. Сюн Чжуаншань мгновенно открыл глаза, огляделся на спящего фулана и положил руку на короткий меч, лежащий на прикроватном столике.
Пес в доме, хоть и с завязанной пастью, тихо ответил на зов. Услышав это, зверь снаружи, видимо, успокоился и больше не подавал голоса.
После праздников жизнь потекла по-прежнему. Семья Цзинь и семья Хао из Восточной столицы по-прежнему закупали товары у Сюнов. Спрос на комплекты зубных ароматов не изменился, а стеганые ватные туфли постепенно сменились на стеганые матерчатые, принося в дом Сюнов новые серебряные слитки.
Цзинь Цзиньчэн снова пригласил друзей покататься на льду, на этот раз с несколькими молодыми госпожами. Барышни оказались капризными – даже поселившись в комнате Тан Шоу, они остались недовольны и на прощание потребовали, чтобы к следующей весне он отремонтировал дом, ведь они планируют вернуться.
Пес, несмотря на грубые швы на животе и последующую легкую лихорадку, вопреки всему выжил. Тан Шоу нанял лекаря, который выписал человеческие отвары, и их-то и вливали в пса. Конечно, первые несколько дней псу не давали еды, чтобы не тревожить раны, и лишь когда у того заурчало в животе, начали поить лекарствами и кормить. Так или иначе, он выжил.
После выздоровления пес ушел в горы, и Тан Шоу решил, что больше его не увидит. Однако менее чем через две недели пес вернулся и с тех пор поселился у Сюнов. Днем он лежал во дворе на солнечном месте, лениво потягиваясь и дремля. В отличие от других собак, он не бросался к хозяевам, виляя хвостом и прыгая от радости.
Обычно он просто лежал с закрытыми глазами, изредка лениво приподнимая веко, бросал на них взгляд и равнодушно махал хвостом ровно два раза – ни разом больше, считая это пустой тратой сил.
Зато ночью ленивый пес преображался: как только хозяева засыпали, он исчезал в горах, возвращаясь лишь на рассвете. Тан Шоу считал его настоящим подлецом – пользуется домом, а потом сбегает. Хотя, учитывая, что их собака была сукой, может, это стоило назвать «стервозностью»?
Кстати, Тан Шоу дал псу имя Ланьлань [прим. ред.: ленивый] – в честь его характера. Пес, однако, это имя не признавал: стоило Тан Шоу его позвать, как он вскакивал, оскаливал зубы и рычал, пока Сюн Чжуаншань не прихлопывал его, восстанавливая порядок силой.
Что и говорить: даже звери боятся жестокости. В присутствии Сюна огромный волкодав становился покорным, как ягненок. Такое двуличие и мгновенная смена настроения не пугали Тан Шоу, а, наоборот, забавляли.
В пятом месяце лед растаял, весна вступила в свои права, и наступила пора полевых работ.
Богатство семьи Сюн заключалось не только в свиньях и овцах во дворе, но и в землях, которые Сюн Чжуаншань приобретал годами.
Три му богарных земель и три му поливных [прим. ред.: сухих (орошаемых естественным путем) и заливных (искусственную систему орошения (каналы, колодцы, реки)].
Эти земли не были получены от матери Сюн – он сам постепенно их собрал. Поливные поля он купил, а богарные расчистил своими руками. В эпоху, когда не хватало рабочих рук и ресурсов, расчистка новых земель была тяжким трудом. В некоторых пограничных районах целинные земли даже использовали как место ссылки для преступников – их заставляли расчищать участки, что красноречиво говорило о сложности задачи.
Расчищенная земля требовала «восстановления» – нельзя было сразу получить богатый урожай. Обычно собирали двести-триста цзинь, и на удобрение почвы уходило не один-два года, а иногда три или четыре. Поэтому многие деревенские не брались за расчистку – слишком уж тяжело, а урожая едва хватало на два месяца. Лучше уж наняться на работу. Да и в случае неурожая можно остаться совсем без еды.
Тан Шоу, городской парень из будущего, мог есть, пить и веселиться, но к сельскому труду был не способен. Если бы его отправили пропалывать поле, он бы выдрал все ростки, оставив сорняки. Вместо помощи он бы только выводил людей из себя.