Рвота ада бесконечна

Как известно, единственный нормальный селф-хелп — это Четвероевангелие, труды Святых Отцов и рассказы о жизни христианских подвижников. В преддверии канонизации афонского старца Иосифа Исихаста (1897-1959), анонсированной осенью прошлого года Вселенским патриархом Варфоломеем, легат КРОТа Таня Кизельватер по поручению редакции освежила в памяти воспоминания его ученика Ефрема Филофейского и выбрала из них наиболее примечательное и поучительное. Ефрем, туберкулезный юноша, мерз бессонными ночами в пещере посреди пустыни со старцем Иосифом и котами Пардалисом и Араписом, ел червей, умывался слезами, после чего дожил до девяноста одного года и основал в Америке семнадцать православных монастырей. С уважением, КРОТ.

Старец Иосиф Исихаст

***

У нас было много лишений и много телесных бедствий. Ухода за телом никакого не было. Если ты порезался, то промывал порез водой или посыпал землей. Мы и не думали увидеть еще когда-нибудь спирт.

А лекарства кто из нас видел? Боже сохрани, если бы Старец увидел лекарство! Это было бы так же, как если бы он увидел яд. Если поранился — ни бинта тебе, ни спирта. Что бы ни случилось, Старец говорил: «Смерть». Ты должен быть готов умереть. Зуб болит? Бок болит? Ты простудился и заболел? Он тебе говорил: «Готовься к иному миру. Умри. Умри, чтобы пойти ко Христу. Разве не для этого мы сюда пришли? Это как дважды два четыре. Мы сюда пришли не для отдыха».

О враче и не упоминай, иначе Старец тебя убьет. Отрубит голову.
— Врач?! Кто тебе об этом сказал? Если ты хочешь врача, ступай в мир. Здесь такого нет. Ты стал иноком — и хочешь врача?! Чтобы стать монахом, ты должен подписаться под словом «смерть». Если ты готов к смерти — оставайся. Ты готов?
— Готов.
— Тогда не проси у меня врача, не проси у меня лечения, не проси у меня ничего. Дважды два — четыре. Либо умираешь, либо уходишь.

***

Воды у нас не хватало иногда даже для готовки. У нас была цистерна, но в ней было много всякой нечистоты. Туда попадали мыши, змеи, и вода из нее воняла. Что можно было делать с этой водой? Мы ее употребляли для поливки парочки апельсиновых деревьев.

Вода была для нас золотом. Лицо мы мыли только слезами.
Ноги? Ну когда спускались к морю. Стирать одежду? Разве что нательное белье.
Трудные годы, но зато какие подвижнические! Несмотря на труды и пот, жизнь была чем-то необыкновенным. И каждая ночь — исключительной.

***
В монастырях, когда слышали, что пришел монах Старца Иосифа, охотно давали много всего, потому что Старец был известен как подвижник. Иногда люди давали и какую-нибудь одежду, обувь. Но все то, что в этот раз принес отец Афанасий, сгнило и превратилось в кашу. Виноград, сухари, маслины — все, что дали ему в монастырях, через которые он проходил. Помидорам — неделя. Представляете, во что они превратились? Как бы то ни было, мы все это подняли.

Отец Афанасий, подойдя к Старцу, сопел, как тюлень. Старец, искусный психолог, встретил его тепло. Он знал, что таскавшему тяжести и усталому человеку трудно перенести выговор.
— Отец Афанасий, что с тобой, что случилось?
— Что случилось? Помыслы случились.
— Какие помыслы?
— Как только я добрался туда, устал и лег спать. И помысл мне говорит: «На что им молоко? Ступай за помидорами». Что мне было делать?
— Хорошо, отец Афанасий, приключения тоже нужны.

Ефрем Филофейский, священнослужитель Американской архиепископии Константинопольской православной церкви

***
По ночам мы слышали крик птичек, тявканье лисиц. Как нам было хорошо! Кричали дикие птицы: белоголовый сип, бедняга сова и другая птица, которая зовется пастушок, — ту-ту-ту. И если была луна, она их освещала. Пела птичка, а я во дворе, с четками. Ах!..
В течение дня, во время трудов, мой ум был занят ожиданием, когда придет ночь. Радость наша приходила ночью. Какой прекрасной была та наша радость: ночью, с четками, в безмолвии, во время бдения! В этом заключалась красота нашей жизни. А после бдения, когда наступала легкая прохлада, приходил отдых.

«Одного безмолвия уже достаточно для утешения», — говорит святой Исаак Сирин. Лишь безмолвие способно дать человеку утешение, и оно особенно велико, когда его (безмолвие) посетит благодать. Тогда ум восходит прямо на Небо, ведь тогда открываются и ум и небо и они становятся одним.
После этого совершенно не хотелось идти спать. Спать сейчас — все равно что душу у тебя вынуть. Как сейчас идти спать? Безмолвие и снежок вокруг!

***
Иногда у Старца случалась обычная икота. Воспользовавшись этим, диавол нашел ко мне еще одну лазейку, поскольку у меня было и есть много гордости и я много думал о себе. Ведь в миру мы старались жить по-христиански, из-за этого нас превозносили до небес и в итоге раздули мое мнение о себе и мою гордость. Конечно, когда я пришел к Старцу и прошел через печь его воспитания, тогда увидел, что я — дырявое сито.

Так вот. Из-за икоты Старца помысл начал мне говорить: «Вот, у Старца это оттого, что в нем бес. Это бес заставляет его икать». О-о-о! Какую горечь, какой яд ощутил я в своей душе! «Ты только посмотри, что говорит этот помысл!» — сказал я себе. У меня до тех пор таких не было. Лишь только он пришел, я возмутился, восстал на него. Нет, невозможно принять такой помысл о Старце! «Убью тебя!» — сказал я ему и начал войну, стал ему противоречить.
Когда я рассказал об этом Старцу, он улыбнулся: для него это было как семечки щелкать.
— Не расстраивайся, дитя мое, пусть он говорит что хочет. Не придавай этому никакого значения. Произноси Иисусову молитовку, дитя мое. А он пусть себе болтает. Он тебе еще много чего скажет. В одно ухо вошло, из другого вышло. Рвота ада бесконечна.

***
Нам приходилось иметь дело с настоящими бесами пустыни. Старец говорил нам, что священники изгоняют бесов из бесноватых в миру и посылают их в пустынные места, непроходимые и безлюдные. И все они приходят сюда, в пустыню, и устраивают эти войны. <...>

Однажды я болел, у меня был грипп. А рядом со мной жил тогда один благодатный старчик, отец Феофилакт. Он подошел ко мне и сказал:
— Отче, я иду к Старцу. Тебе что-нибудь нужно?
— Ничего. Передай только поклон от меня. Скажи Старцу, что я болен и не могу к нему прийти.
— Ну, я пошел.
— Ладно, ступай.

Я повернулся на другой бок, чтобы заснуть. При этом я и Иисусову молитву читал. Батюшка ушел. Спустя немного времени кто-то за дверью как будто стал произносить молитву.
— Отец Феофилакт, это ты читаешь молитву? Ты там молишься?
Я подумал, что он еще не ушел к Старцу. Но это был не он.
Это был бес. «Бур-бур-бур», — бурчал он за дверью, чтобы обмануть меня, будто это отец Феофилакт творит молитву во дворе. Я крикнул:
— Отче! Это ты там творишь молитву, ты молишься? Ты еще не ушел к Старцу?
И тут открылась дверь, зашел бес, бросился на меня и ухватил когтями за бока. Лишь только я понял, что это бес, я захотел повернуться, чтобы схватить его. И когда я поворачивался, его когти вонзились мне в бок. И тогда — оп! Я пришел в себя. Б-р-р, что он творил, этот диавол! Такую войну нам приходилось вести.

Старец Иосиф Исихаст

***
Время от времени у нас бывало довольно много гостей, и им очень нравилась наша еда. «Что же это за еда у вас такая вкусная?!» — спрашивали они с удивлением. Старец готовил совершенно постную пищу, когда с тахином, когда с фасолью. Но это было настолько вкусно, что даже рыба не произвела бы на них столь сильного впечатления. А вкусной еду делала молитва Старца, его благословение. Там, где совершается дело Божие, еда и вода становятся сладкими как мед.

Однажды я спросил Старца:
— Как это происходит? Почему так бывает?
— Это от Бога, от Иисусовой молитвы. Совершается молитва — и благословляется еда.
— Старче, мы каждый день едим постную пищу. И когда я ем рыбу — она как мед, когда я ем сухой хлеб — он как мед, когда фасоль ем — она как мед, чечевицу ем — и она как мед.
— Так и есть, — сказал Старец. — Для того, кто имеет правильное духовное устроение, что бы он ни ел — ничего не
будет лучше этого. Отсюда любой может узнать духовное устроение каждого инока. Нечто подобное рассказывал один святой: о том, как кто-то за трапезой ел мед, а другой за той же трапезой — нечистоты, каждый согласно собственному устроению.

***
Все масло, остававшееся после жарки, Старец клал в еду, чтобы не выбрасывать. От этого его организм в конце концов оказался отравлен, у отца Афанасия от этого в конце жизни завелись черви, а я чуть не умер. Все заплесневевшее, испортившееся мы должны были съесть. И все эти пропавшие продукты Старец ел. Засохшие сардины он резал, солил и фаршировал ими овощи.

Стоило мне съесть этого хоть немного, у меня начиналась рвота. Старец смотрел на меня и говорил:
— Хорошо. Больше я не буду их добавлять.
В следующий раз — снова рвота. А Старец:
— Я ж совсем чуть-чуть их положил! Опять тебе плохо от этого? Ну хорошо, больше не буду класть совсем.
Но при этом у нас никогда не случалось отравлений. Нас сохранил Бог. В противном случае мы умерли бы раньше срока.

***
Старец любил сыр. В тех условиях в сыре часто заводились черви, но Старец его чистил.
— Женщины столько потрудились, чтобы его приготовить. Мы это съедим.
— Как же мы будем это есть, Старче?
— Мы не будем выбрасывать еду. Это грех.
Поэтому сначала мы всегда съедали старую пищу. Так мы ели и макароны с червями, и фасоль, из которой наружу вылезали червячки.

Мне, как повару, было неловко предлагать такую пищу отцам. Но отец Арсений, чтобы не огорчать Старца, все это ел, говоря: «Ну раз вы не можете это есть из-за вашего желудка, тогда съем я». Это был необыкновенный человек.

***
За двенадцать лет, прожитых мною рядом со Старцем, только один раз случилось одному брату выйти за рамки. Он начал говорить другим, что им делать: «Здесь поставьте коливо, сюда поставьте столик». Старец терпел это, терпел, а тот все руководил. И вот однажды он опять начал говорить:
— Поставьте коливо сюда...

Бац! Старец ему чуть шею не свернул.
— Получи свое коливо! — сказал Старец.
— Простите! — ответил тот.
Днем я его увидел и спросил:
— Как ты, отец?
— Ох, что тебе сказать, Ефрем? Ночью я видел змея с огромной пастью, и он хотел меня проглотить. Когда он разинул пасть, чтобы схватить меня, я услышал голос Старца. «Берегись!» — крикнул он мне. И зверь пропал. Та оплеуха, которую я получил, — вот что это было. Ведь я проявлял своеволие. Я получил по морде, и на этом дело закончилось. Иначе я не избавился бы от своеволия. А теперь зверь, охотившийся на меня, убежал.

***
Как прекрасна была эта жизнь! Никаких забот! Я совершенно не знал, что происходит в миру, за пределами каливы. Понятия не имел. Старец нам не позволял этого знать. Пропадает мир, не пропадает, куда катится — меня это не касалось. Мы ни о чем не ведали. Знали только, как нам вместе жить. И Бога. Ничего другого мы не знали.
Чтобы нам поговорить, чтобы сказать хоть слово брату, нужно было хорошенько все взвесить. Помысл мне говорил:
— Скажи это.
— Ну, допустим, я сказал. Есть в этом необходимость? Нет.
— Но ты все-таки скажи.
— Раз нет необходимости, не скажу.

Да, я стал немым — и мне не о чем было разговаривать. Я говорил только со Старцем и с отцом Арсением. И хотя мы хранили молчание, между нами была большая любовь. Неимоверная любовь. Один за другого приносил себя в жертву. Внешне казалось, что я не разговаривал со своим братом, но в душе я мысленно его обнимал.

***
Когда человек не имеет самоотречения и не отрекся от своей воли, он страдает, все время на его пути возникают преткновения. То одно у него виновато, то другое его колет, то третье ему досаждает, то четвертое его задевает. И поэтому он всегда мучается. Когда же монах отречется от своей воли и исполняет волю Божию — тем, что оказывает послушание Старцу, — тогда он живет счастливо. Он делается подобным малому ребенку, младенцу. Он становится духовным младенцем, нет у него никакого огорчения, никакой заботы о своем спасении, он ощущает большую легкость, чувствует себя очень счастливым.

***
У меня были два кота, Пардалис и Арапис. Своих котов я дрессировал. Однажды, когда дело у меня шло к чахотке, мне прислали свежее сливочное масло. Я занимался рукоделием в мастерской и вдруг заметил, что у моего кота поседели усы. Он нашел масло! Досталось ему от меня на год вперед:
— Чтобы это было в первый и последний раз!
Ночью я отпускал котов, чтобы и у них было свое бдение:
— Давайте, я — за бдение, а вы — за мышей.
Никто не спал. Когда я заканчивал литургию и возвращался назад в скит, я им говорил:
— Идите, я вам дам антидор — печенье и карамельки.

Если Арапис ловил мышь, он считал своим долгом мне ее принести. Арапис знал, что я в келлии и не сплю: он приносил мышь и мяукал. А я должен был ему сказать: «Благословляется!» — и после этого он ее съедал. Потрясающие коты!

Когда я работал, коты сидели у меня в корзине, задирали друг друга и ссорились. Я их спрашивал:
— Кто на этот раз начал первым?
Они становились на задние лапы, а передние поднимали вверх. Какие же они были смешные! Старец мне говорил:
— Они, отец, над тобой потешаются.
Когда мы были со Старцем в пустыне, у нас был один кот, который воровал еду прямо из кастрюли, когда та готовилась.

Как-то мы увидели, что Пардалис ел картошку. Где он ее только нашел?! Старец захотел его поймать, кот перевернулся на спину и поднял лапы. Я его не стал бить, тем дело и кончилось. Не мог я бить его, когда он показывал такое смирение. Как можно было его ударить? Я сказал ему:
— Бог тебя простит. Доедай уже свою картошку, и кончено.

Какой бы грех ни совершил человек, если он смирится, Бог его не наказывает. Если же не смиряется, то Бог начинает его бить, пока тот не попросит прощения. А как попросит прощения, Бог человека прощает.

Однажды Старец мне сказал, чтобы я принес рыбы. Я спустился к морю. Со мной пошли и коты. Я обычно брал их с собой на рыбалку. Они садились на берегу, ждали меня и разглядывали рыб. Я им сказал:
— Не прикасайтесь к ним, иначе я вас брошу в море.
Дисциплина! Когда рыбалка закончилась, я сказал:
— Ты, Пардалис, сиди здесь у каливы.
Я взял корзину с рыбой и принес к каливе Старца.
— Ты, Арапис, сторожи рыбу.
Я зашел, положил поклон Старцу, а он меня спросил:
— А рыба?
— Ее сторожит кот.
— Ну, отец, о�� ее съест.
Мы вышли и увидели, что Арапис выдержал битву с другими котами, охраняя рыбу. Он разогнал стаю сытых котов Старца, покусав их и загнав на крышу. Старец, как только это увидел, спросил:
— Как тебе удалось так их выдрессировать?
— Они оказывают послушание, Старче.

Когда я сидел на трапезе, Арапис садился рядом со мной. Братья ему говорили:
— Пошел вон!
А он не обращал внимания, словно хотел сказать: «Нет, я буду рядом со своим Старцем».
Для наказания кота у меня был горький перец, которым я натирал ему нос. Ох и жгло его! Потом я его звал: «Арапис!» Он приходил, я ему давал поесть. У меня был для него антидор — шоколадки, фрукты.

Однажды Старец мне сказал:
— Ступай в кедровник, поешь орешков, подкрепись, наберись сил.
Я пошел туда. Ночью я не мог заснуть, так как оставил котов на Старца. В пятницу я вернулся, по дороге пел «Воскресения день». Когда я пришел, Старец мне сказал:
— Должен тебя расстроить: коты пропали.
— Они не пропали, Старче, — ответил я ему.
Я пошел вниз, в свою каливу, но забыл ключи и крикнул:

— Старче! Бросьте ключи!
— Мяу-мяу, — повылазили мои коты.
Старец изумился:
— Ну и выдрессировал ты их!
Прекрасной была жизнь: я — и два котика, пустыня, мы одни.

Старец Иосиф Исихаст

***
Монахи и монахини не окоченевают после смерти. Как гибко тело человека, когда он спит, таково и тело монаха после смерти. Он не окоченевает, как мирской человек, тело которого делается как деревянное. Сколько бы часов, сколько бы дней ни прошло до погребения — монах словно спит. Как если бы кто-нибудь спал и его переодевали, переносили и тому подобное, так бывает и с телом умершего монаха. От одного только пострига человек сразу приобретает это свойство, этот характерный и сверхъестественный признак. Почему?

Потому что Бог, во-первых, хочет показать, как угодно Ему монашество, посвящение своей жизни Господу, а во-вторых, чтобы удостоверить, что смерть христианина — это сон. Поэтому и места погребения называются усыпальницами. Человек уснул и однажды проснется.
Даже если умрет грешный монах, он делается словно уснувший! Как только человек примет постриг, изменяются естественные телесные свойства.

***

Когда спустя три года после преставления Старца Иосифа мы извлекли из земли его мощи, они оказались янтарного цвета. Это признак святого человека. Все святые мощи — янтарного цвета. Даже и у обычных людей, которые, по всей видимости, спаслись, косточки янтарного цвета. Святые отцы считают это очень обнадеживающим признаком.
Во время обретения мощей Старца все говорили: «Я возьму то, а я — то». Я же сказал про себя: «Я не буду ничего об этом говорить. Что мне дадут, то и будет».

Отец Афанасий взял руку Старца, сказав при этом:
— Эта рука меня спасла. Моей голове частенько доставалось от нее.
И в то время, когда все, кроме меня, брали себе какую-нибудь часть мощей «Старца, отец Арсений сказал:
— Главу отдайте отцу Ефрему.
И я ответил:
— Буди благословенно. Очень тебя благодарю.
Старец Арсений сказал так, потому что на мне было послушание ухаживать за Старцем. Главу хотел взять другой человек, ведь тогда там собралось много чад Старца — конечно, все из нашей общины. Но старец Арсений — Бог его просветил — сразу сказал: «Главу отдайте отцу Ефрему».
И так было всю жизнь: я не проявлял своей воли, и все мне давалось. Таково природное свойство моего характера, таким я родился и так живу.

Я взял главу Старца, она теперь находится в церковке рядом с моей келлией и источает благоухание. Я каждый день кладу перед ней поклон, беру благословение Старца и иду заниматься своими делами. Я оказываю послушание до сих пор.